03 Июня 2019

Колонка 30

Артура Миллера русскоязычному читателю представлять не надо – американский драматург и прозаик, автор прославленной пьесы «Смерть коммивояжёра», за которую был награждён Пулитцеровской премией. Рассказ «Бульдог» также неоднократно переводился на русский язык. Взять, например, наиболее известный перевод А. Блейз из сборника рассказов, составленного лауреатом Нобелевской премии по литературе Надин Гордимер, а также перевод И. Данилова. И все же, как я уже неоднократно писал в своих колонках, перевод – дело бесконечное… Поэтому, читайте, сравнивайте и судите сами.



(The New Yorker, August 13, 2001)

He saw this tiny ad in the paper: “Black Brindle Bull puppies, $3.00 each.” He had something like ten dollars from his housepainting job, which he hadn’t deposited yet, but they had never had a dog in the house. His father was taking a long nap when the idea crested in his mind, in his mother, in the middle of a bridge game when he asked her if it would be all right, shrugged absently and threw a card. He walked around the house trying to decide, and the feeling spread though him that he’d better hurry, before somebody else got the puppy first. In his mind, there was already one particular puppy that belonged to him – it was his puppy and the puppy knew it. He had no idea what a brindle bull looked like, but it sounded tough and wonderful. And he had the three dollars, though it soured him to think of spending it when they had such bad money worries, with his father gone bankrupt again. The tiny ad hadn’t mentioned how many puppies there were. May be there were only two or three, which might be bought by this time.

            The address was on Schermerhorn Street, which he had never heard of. He called, and a woman with a husky voice explained how to get there and on which line. He was coming from the Midwood section, and the elevated Culver line, so he would change at Church Avenue. He wrote everything down and read it all back to her. She still had the puppies, thank God. It took more than an hour, but the train was almost empty, this being Sunday, and with a breeze from its open wood-framed windows it was cooler than down in the street. Below in empty lots he could see old Italian women, their heads covered with red bandannas, bent over and loading their aprons with dandelions. He remembered trying to eat one once when he was playing left field in the lot near his house, but it was bitter and salty as tears. The old wooden train, practically unloaded, rocked and clattered highly through the hot afternoon. He passed above a block where men were standing in driveways watering their cars as though they were hot elephants. Dust floated pleasantly through the air.

            The Schermerhorn Street neighborhood was surprise, totally different from his own, in Midwood. The houses here were made of brownstone, and were not at all like the clapboard ones on his block, which had been put up only a few years before or, in the earliest cases, in the twenties. Even the sidewalks looked old, with big squares of stone instead of cement, and bits of grass growing in the cracks between them. He could tell that Jews didn’t live here, maybe because it was so quiet and unenergetic and not a soul sitting outside to enjoy the sun. Lots of windows were wide open, with expressionless people leaning on their elbows and starring out, and cats stretched out on some of the sills, many of the women in their bras and the men in underwear trying to catch a breeze. Trickles of sweat were creeping down his back, not only from the heat but also because he realized now that he was the only one who wanted the dog, since his parents hadn’t really had an opinion and his brother, who was older, had said, “What are you, crazy, spending your few dollars on a puppy? Who knows if it will be any good? And what are you doing to feed it?” He thought bones, and his brother, who always knew what right or wrong, yelled, “Bones! They have no teeth yet!” Well, maybe soup, he had mumbled. “Soup! You going to feed a puppy soup?” Suddenly he saw that he had arrived at the address. Standing there, he felt the bottom falling out, and he knew it was all mistake, like one of his dreams or a lie that he had stupidly tried to defend as being real. His heart speed up and he felt he was blushing and walked on for half a block or so. He was the only one out, and people in a few of the windows were watching him on the empty street. But how could he go home after he had come so far? It seemed he’d been traveling for weeks or a year. And now to get back on the subway with nothing? Maybe he ought at least to get a look at the puppy, if the woman would let him. He had looked it up in the Book of Knowledge, where they had full two pages of dog pictures, and there had been a white English bulldog with bent front legs and teeth that stuck out from its lower jaw, and a little black-and-white Boston bull, and a long-nosed pit bull, but they had no picture of a brindle bull. When you came down to it, all he really knew about brindle bulls was that they would cost three dollars. But he had to at least get a look at him, his puppy, so he went back down the block and rang the basement doorbell, as the woman had told him to do. The sound was so loud it startled him, but he felt if he ran away and she came out in time to see him it would be even more embarrassing, so he stood there with sweat running down over his lip.

            An inner door under the stoop opened, and a woman came out and looked at him through the dusty iron bars of the gate. She wore some kind of gown, light-pink silk, which she held together with one hand, and she had long black hair down to her shoulders. He didn’t dare look directly into her face, so he couldn’t tell exactly what she looked like, but he could feel her tension as she stood there behind her closed gate. He felt she could not imagine what he was doing ringing her bell and he quickly asked if she was the one who’d put the ad in. Oh! Her manner changed right away, and she unlatched the gate and pulled it open. She was shorter than he and had a peculiar smell, like a mixture of milk and stale air. He followed her into apartment, which was so dark he could hardly make out anything, but he could hear the high yapping of puppies. She had to yell to ask him where he lived and how old he was, and when he told her thirteen she clapped a hand over her mouth and said that he was very tall for his age, but he couldn’t understand why this seemed to embarrass her, except that she may have thought he was fifteen, which people sometimes did. But even so. He followed her into the kitchen, at the back of the apartment, where finally he could see around him, and that he’d been out of the sun for a few minutes. In a large cardboard box that had been unevenly cut down to make it shallower he saw three puppies and their mother, who sat looking up at him with her tail moving slowly back and forth. He didn’t think she looked like a bulldog, but he didn’t dare say so. She was just a brown dog with flecks of black and a few stripes here and there, and the puppies were the same. He did like the way their little ears drooped, but he said to the woman that he had wanted to see the puppies but hadn’t made up his mind yet. He really didn’t know what to do next, so, in order not to seem as though he didn’t appreciate the puppies, he asked if she would mind if he held one. She said that was all right and reached down into the box and lifted out two puppies and set them down on the blue linoleum. They didn’t like any bulldogs he had ever seen, but he was embarrassed to tell her that he didn’t really want one. She picked one up and said, “Here,” and put it on his lap. He had never held a dog before and was afraid it would slide off, so he cradled it in his arms. It was hot on his skin and very soft and kind of disgusting in a thrilling way. It had gray eyes like tiny buttons. It troubled him that the Book of Knowledge hadn’t had a picture of this kind of dog. A real bulldog was kind of tough and dangerous, but these were just brown dogs. He sat there on the arm of the green upholstered chair with the puppy on his lap, not knowing what to do next. The woman, meanwhile, had put herself next to him, and it felt like she had given his hair a pat, but he wasn’t sure because he had very thick hair. The more seconds that ticked away the less sure he was of what to do. Then she asked if he would like some water, and he said he would, and she went to the faucet and ran water, which give him a chance to stand and set the puppy back in the box. She came back to him holding the glass and as he took it she let her gown fall open, showing her breasts like half-filled balloons, saying she couldn’t believe he was only thirteen. He gulped the water and started to hand her back the glass, and she suddenly drew his head to her and kissed him. In all this time, for some reason, he hadn’t been able to look into her face, and when he tried to now he couldn’t see anything but a blur and hair. She reached down to him and a shivering started in the back of his legs. It got sharper, until it was almost like the time he touched the live rim of a light socket while trying to remove a broken bulb. He would never be able to remember getting down on the carpet – he felt like a waterfall was smashing down on top of his head. He remembered getting inside her heat and his head banging and banging against the leg of her couch. He was almost at Church Avenue, where he had to change for the elevated Culver lime, before realizing that she hadn’t taken his three dollars, and he couldn’t recall agreeing to it but he had this small cardboard box on his lap with a puppy mewling inside. The scraping of nails on the cardboard send chills up his back. The woman, as he remembered now, had cut two holes into the top of the box, and the puppy kept sticking his nose through them.

            His mother jumped back when he untied the cord and the puppy pushed up and scrambled out, yapping “What is he doing?”, she yelled, with her hands in the air as though she were about to be attacked. By this time, he’d lost his fear of the puppy and held him in his arms and let him lick his face, and seeing this his mother, calmed down a bit. “Is he hungry?” she asked, and stood with her mouth slightly open, ready for anything, as he put the puppy on the floor again. He said the puppy might be hungry, but he thought he could eat only soft things, although his little teeth were as sharp as pins. She got out some soft cream cheese and put a little piece of it on the floor, but the puppy only sniffed at it and peed. “My God in Heaven!” she yelled, and quickly got a piece of newspaper to blot it up with. When she bent over that way, he thought of the woman’s heat and was ashamed and shook his head. Suddenly her name came to him – Lucille – which she had told him when they were on the floor. Just as he was slipping in, she had opened her eyes and said, “My name is Lucille.” His mother brought out a bowl of last night’s noodles and set it on the floor. The puppy raised his little paw and tipped the bowl over, spilling some of the chicken soup at the bottom. This he began to lick hungrily off the linoleum. “He likes chicken soup!” his mother yelled happily, and immediately decided he would most likely enjoy an egg and so put water on to boil. Somehow the puppy knew that she was the one to follow and walked behind her, back and forth, from the stove to refrigerator. “He follows me!” his mother said, laughing happily.


            On his way home from school next day he stopped at the hardware store and bought a puppy collar for seventy five cents, and Mr. Schweckert threw in a piece of clothesline as a leash. Every night as he fell asleep, he brought our Lucille like something from a secret treasure box and wondered if he could dare to phone her and maybe be with her again. The puppy, which he named Rover, seemed to grow noticeably bigger every day, although he still shoved no signs of looking like any bulldog. The boy’s father thought Rover should live in the cellar, but it was very lonely down there and he would never stop yapping. “He misses his mother”, his mother said, so every night the boy started him off on some rags in an old wash basket down there, and when he’d yapped enough the boy was allowed to bring him up and let him sleep on some rags in the kitchen, and everybody was thankful for the quiet. His mother tried to walk the puppy in the quiet street they lived on, but she kept tangling the rope around her ankles, and because she was afraid to hurt him she exhausted herself following him in all his zigzags. It didn’t always happened, but many times when the boy looked at Rover he’d think of Lucille and could almost feel her heat again. He would sit on the porch stroking the puppy and think of her, the insides of her thighs. He still couldn’t imagine her face, just her long black hair and her strong neck.

            One day, his mother baked a chocolate cake and set it cool on the kitchen table. It was at least eight inches thick, and he knew it would be delicious. He was drawing a lot in these days, pictures of spoons, forks or cigarette packages or, occasionally, his mother’s Chinese vase with the dragon on it, anything that had an interesting shape. So he put the cake on a chair next to the table and drew for a while and then got up and went outside for some reason and got involved with the tulips he had planted the previous fall that were just now showing their tips. Then he decided to go look for a practically new baseball he had mislaid the previous summer and which he was sure, or pretty sure, must be down in the cellar in a cardboard box. He had never really got down to the bottom of that box, because he was always distracted by finding something he’d forgotten he had put in there. He had started down into the cellar from the outside entrance, under the back porch, when he noticed that the pear tree, which he had planted two years before, had what looked like a blossom on one of its slender branches. It amazed him, and he felt proud and successful. He had paid thirty-five cents for the tree on Court Street and thirty cents for an apple tree, which he planted about seven feet away, so as to be able to hang a hammock between them someday. They were still too thin and young, but may be next year. He always loved to stare at the two trees, because he had planted them, and he felt they somehow knew he was looking at them, and even that they were looking back at him. The back yard ended at a ten-foot-high wooden fence that surrounded Erasmus Field, where the semi-pro and sandlot teams played on weekends, teams like House of David and the Black Yankees and the one with Satchel Paige, who was famous as one of the country’s greatest pitchers except he was a Negro and couldn’t play in the big leagues, obviously. The House of Davids all had long beards – he’d never understood why, but maybe they were Orthodox Jews, although they didn’t look it. An extremely long foul shot over right field could drop a ball into the yard, and that was the ball it had occurred to him to search for, now that spring had come and the weather was warming up. In the basement, he found the box and was immediately surprised at how sharp his ice skates were, and recalled that he had once had a vise to clamp the skates side by side so that a stone could be rubbed on the blades. He pushed aside a torn fielder’s glove, a hockey goalie’s glove whose mate he knew had been lost, some pencil stubs and a package of crayons, and a little wooden man whose arms flapped up and down when you pulled a string. Then he heard the puppy yapping over his head, but it was not his usual sound – it was continuous and very sharp and loud. He ran upstairs and saw his mother coming down into the living room from the second floor, her dressing gown flying out behind her, a look of fear on her face. He could hear the scraping of the puppy’s nails on the linoleum, and he rushed into the kitchen. The puppy was running around in a circle and sort of screaming, and the boy could see at once that his belly was swollen. The cake was on the floor, and the most of it was gone. “My cake!” his mother screamed, and picked up the dish with the remains on it and held it up high as though to save it from the puppy, even though practically nothing was left. The boy tried to catch Rover< but he slipped away into the living room. His mother was behind him yelling “The carpet!” Rover was running in wider circles now that he had more space, and foam was forming on his muzzle. “Call the police!” his mother yelled. Suddenly the puppy fell and lay on his side, gasping and making little squeaks with each breath. Since they had never had a dog and knew nothing about veterinarians, he looked in the phone book and found the A.S.P.C.A. number and called them. Now he was afraid to touch Rover, because the puppy snapped at his hand when it got close and he had this foam on his mouth. When the van drew up in front of the house, the boy went outside and a saw a young guy removing a little cage from the back. He told him that the dog had eaten practically a whole cake, but the man had no interest and came into the house and stood for a moment looking down at Rover, who was making little yips now but was still down on his side. The man dropped some netting over him and when he slipped him into the cage, the puppy tried to get up and run. “What do you think is the matter with him?” his mother asked, her mouth turned down in revulsion, which the boy now felt himself. “What’s the matter with him is he ate a cake,” the man said. Then he carried the cage out and slid it through the back door into the darkness of the van. “What will you do with him?” the boy asked. “You want him?” the man snapped. His mother was standing on the stoop now and overhead them. “We can’t have him here,” she called over, with fright and definiteness in her voice, and approached the young man. “We don’t know how to keep a dog. Maybe somebody who knows how to keep him would want him.” The young man nodded with no interest, got behind the wheel and drove off.

            The boy and his mother watched the van until it disappeared around the corner. Inside, the house was dead quiet again. He didn’t have to worry anymore about Rover doing something on the carpets or chewing the furniture, or whether he had water or needed to eat. Rover had been the first thing he’d looked for on returning from school every day and on waking in the morning, and he had always worried that the dog might have done something to displease his mother or father. Now all that anxiety was gone and, with it, the pleasure, and it was silent in the house.

            He went back to the kitchen table and tried to think of something he could draw. A newspaper lay on one of the chairs, and he opened it and inside saw a Saks stocking ad showing a woman with a gown pulled aside to display her leg. He started copying it and thought of Lucille again. Could he possible called her, he wondered, and do what they had done again? Except that she would surely ask about Rover, and he couldn’t do anything but lie to her. He remembered how she had cuddled Rover in her arms and even kissed his nose. She had really loved that puppy. How could he tell her he was gone?  Just sitting and thinking of her he was hardening up like a broom handle and he suddenly thought what if he called her and said his family were thinking of having a second puppy to keep Rover company? But then ye would have to pretend he still had Rover, which would mean two lies, and that was a little frightening. Not the lies so much as trying to remember, first, that he still had Rover, second, that he was serous about a second puppy, and, third, the worst thing, that when he got up off Lucille he would have to say that unfortunately he couldn’t actually take another puppy because… Why? The thought of all that lying exhausted him. Then he visualized being in her heat again and he thought his head would explode, and the idea came that when it was over shi might insist on his taking another puppy. Force it on him. After all, she had not accepted his three dollars and Rover had been a sort of gift, he thought. It would be embarrassing to refuse another puppy, especially when he had supposedly come back to her for exactly that reason. He didn’t dare go through all that and gave up the whole idea. But then the thought crept back again of her spreading apart on the floor the way she had, and he returned to searching for some reason he could give for not taking another puppy after he supposedly come all the way across Brooklyn to get one. He could just see the look on her face on his turning down a puppy, puzzlement or, worse, anger. Yes, she could very possibly get angry and see through him, realizing that all he had come for was to get into her and the rest of it was nonsense, and she might feel insulted. Maybe even slap him. What would he do then? He couldn’t fight a grown woman. Then again, it now occurred to him that by this time she might well have sold the other two puppies, which at three dollars were pretty inexpensive. Then what? He began to wonder, suppose he just call her up and said he’d like to come over again and see her, without mentioning the any puppies? He would have to tell her only one lie, that he still had Rover and that the family all loved him and so on. He could easily remember that much. He went to the piano and played some chords, mostly in the dark bass, to calm himself. He didn’t really know how to play, but he loved inventing chords and letting the vibrations shoot up his arms. He played, feeling as though something inside him had sort of shaken loose or collapsed altogether. He was different than he had ever been, not empty and clear anymore but weighted with secrets and his lies, some told and some untold, but all of it disgusting enough to set him slightly outside his family, in a place where he could watch them now, and watch himself with them. He tried to in vent a melody with the right hand and find matching chords with the left. By sheer luck, he was hitting some beauties. It was really amazing how his chords were just slightly off, with a discordant edge but still in some way talking to the right-hand melody. His mother cane into the room full of surprise and pleasure. “What’s happening?” she called out in delight. She could play and sight-read music and had tried and failed to teach him, because, she believed, his ear was too good and he’d rather play what he heard than do the labor of reading notes. She came over to the piano and stood beside him, watching his hands. Amazed, wishing as always that he could be a genius, she laughed. “Are you making this up?” she almost yelled, as though they were side by side on a roller coaster. He could only nod, not daring to speak and maybe lose what he had somehow snatched out of the air, and he laughed with her because he was completely happy that he had secretly changed, and unsure at the same time that he would ever be able to play like this again.

Артур Миллер


Он высмотрел в газете крошечное объявление: «Щенки бульдога черной пятнистой породы по три доллара». У него было что-то около десяти долларов, которые он получил за малярные работы и еще не успел положить в банк. А собаки у них в доме еще никогда не было. Когда мысль о собаке пришла ему в голову, отец спал после обеда, а мать была настолько увлечена бриджем, что в ответ на его просьбу о собаке только отсутствующе повела плечом. Он прошелся по дому, стараясь привыкнуть к своей новой мысли, и она сменилась беспокойством – если не поторопиться, щенка может взять кто-то другой. Мысль о щенке вообще как-то незаметно переросла в образ его собственного щенка – это был его щенок, и щенок знал это. Он не имел ни малейшего представления о том, что такое бульдог черной пятнистой породы, однако само название породы звучало прекрасно и очень по-настоящему. И три доллара у него были, правда настроение портила мысль о том, что их надо потратить, а в семье с деньгами было туго, и отец опять был без гроша. В крошечном объявлении не указывалось число щенков – может быть их было только два или три, и их уже всех раскупили.

            Название улицы, указанной в объявлении, ничего ему не говорило. Он позвонил, и женщина хриплым голосом объяснила, как к ней проехать. Так как он жил в Мидвуде, добираться к ней надо было по калверской линии с пересадкой на Черч Авеню. Он все аккуратно записал и прочитал ей по телефону. Слава богу, щенки у нее еще были. Дорога заняла у него больше часа. Вагон метро по случаю воскресенья было пустым, и в открытое окно с опущенной деревянной рамой врывался свежий ветер, приглушая уличную жару. Внизу, на пустырях, старые итальянки в цветастых платках, нагнувшись, собирали в фартуки одуванчики. Его школьные приятели-итальянцы рассказывали ему, что одуванчики идут для приготовления вина и салатов. Он вспомнил, как однажды попробовал одуванчик во время футбольного матча, когда играл на левом краю. Вкус его был горьким и соленым, как у слез. Старый деревянный поезд, почти пустой, шел через горячий полдень, раскачивался и негромко стучал на стыках. Еще через квартал, на автомобильной стоянке мужчины поливали из шлангов свои машины, словно вспотевших от зноя слонов. Воздух был насыщен мельчайшей пылью.

            Район, в котором он оказался, на удивление отличался от его собственного. Дома здесь были из кирпича и совсем не походили крытые дранкой хибары его квартала, построенные всего несколько лет назад или, самое раннее, в двадцатых годах. Даже тротуары здесь выглядели старыми и, в отличие от знакомых ему цементных тротуаров, были вымощены большим квадратным камнем. Через трещины в камне пробивались кустики травы. Сразу было видно, что район был не еврейским, ну, хотя бы потому, что уж слишком он был сонным и тихим, и ни одна живая душа не наслаждалась на улице солнечным днем. Многие окна были широко раскрыты, и в них он видел локти и головы людей, без всякого выражения смотревших на улицу. На некоторых подоконниках, вытянувшись в струнку, лежали коты. Женщины были в лифчиках, мужчины в трусах – их полуголые тела ловили свежий бриз.

По его спине стекали капли пота. Это было не только из-за жары. Он вдруг осознал, что собаку в своей семье хотел только он. Его родители так и не высказали своего мнения на этот счет, а старший брат процедил: «Ты что, офонарел, тратить свои жалкие доллары на щенка? И на кой черт он тебе нужен? А кормить его чем?». Он подумал вслух, что, может быть, костями, и тогда его брат, всегда знавший как надо, заорал: «Кост-я-я-ми? Да у них зубов-то еще нет!». «Тогда, может быть, супом», – промямлил он. «Су-у-у-пом? Ты собираешься кормить щенка супом?».

Вдруг он увидел нужный дом. Он стоял перед ним и чувствовал, как у него отваливается задница. Все было глупо, словно его детский сон или ложь, которые он по идиотски защищал как правду. Сердце его разогналось, он чувствовал, что весь горит, и решил пройти еще пол квартала. Он был один на пустой улице, и люди в открытых окнах разглядывали его. Ну не возвращаться же домой после всего? Он словно был в дороге многие недели или даже целый год. И что теперь, вернуться в метро с пустыми руками? Может быть, если хозяйка позволит, он только одним глазком взглянет на щенков.

В энциклопедии он нашел целых две страницы фотографий собак. Там были фотографии белого английского бульдога с кривыми передними лапами и выпирающими из-под нижней губы клыками, маленького черно-белого бостонского бульдога и длинноносого питбуля, а вот фотографии пятнистого бульдога не было. В результате все, что он знал о пятнистом бульдоге, было то, что его щенки стоили три доллара. Так что он должен был хотя бы глянуть на своего щенка, и поэтому он повернул назад и позвонил в полуподвальную дверь, как ему объяснила по телефону женщина. Звонок был настолько громким, что он вздрогнул, однако тут же подумал, что вот если он убежит, а она выйдет и никого не застанет у двери, это будет совсем глупо. И так он стоял у двери с выступившими на верхней губе капельками пота.

            Наконец дверь под крыльцом открылась, и в ее проеме показалась женщина. Она разглядывала его через грязную решетку ворот. На ней было что-то наподобие халата из светло-розового шелка, отвороты которого она прихватывала одной рукой. По плечам ее были рассыпаны длинные черные волосы. Он смутился, отвел глаза, и поэтому не разглядел ее лица. Он только чувствовал, как она вся напряглась за закрытыми воротами. И еще он чувствовал, что она не понимает, почему он оказался здесь и звонил в ее дверь, и поэтому быстро спросил разрешения поговорить с хозяйкой объявления. О-о-о! Она сразу расслабилась, отомкнула ворота и широко распахнула их створ. Она уступала ему в росте, и от нее шел странный запах – что-то напоминающее запах кислого молока и спертого воздуха. Он прошел за ней в комнату, такую темную, что почти ничего не видел, хотя тут же по визгливому тявканью почувствовал присутствие щенков. Почти крича, женщина начала выспрашивать его о том, где он живет и сколько ему лет, и когда он ответил, что ему тринадцать, она по-бабьи прикрыла ладонью рот, ойкнув, какой он не по годам рослый. Он не мог понять, почему его возраст смутил ее, – может быть, она просто приняла его, как некоторые, за пятнадцатилетнего. Ну и что с того? Он проследовал за ней дальше на кухню, располагавшуюся сбоку от комнаты, где после нескольких минут пребывания в почти полной темноте, наконец смог что-то увидеть.

В большой картонной коробке с неровно обрезанными краями он увидел трех щенков и их мать, которая смотрела на него, медленно двигая из стороны в сторону хвостом. Она не показалась ему бульдогом, однако он не осмелился высказать свое сомнение вслух. Выглядела она, как и ее щенки, простой коричневой дворнягой с белыми пятнами и несколькими более светлыми полосками по телу. Ему сразу понравились маленькие лопушками уши щенков, однако он степенно сказал женщине, что пришел просто посмотреть и еще ничего не решил. Сказав это, он не знал, что делать дальше и, чтобы хоть как-то показать свою заинтересованность, попросил у хозяйки разрешения взять одного из щенков на руки. Та разрешила, достала из коробки двух щенков и посадила их на синий линолеумный пол. Теперь они совсем не выглядели как бульдоги, которых он видел на картинках, однако он все еще не знал, как сказать, что передумал. Она взяла одного из них, выдохнула: «Ну, вот» и посадила его ему на колени.

            До этого он никогда не держал собаку и поэтому очень боялся, что щенок соскользнет вниз. Он взял его в руки и стал укачивать – очень горячего, мягкого и удивительно противного. Крошечные серые глазки щенка напоминали пуговицы. Его действительно смущало, что щенок не был похож ни на одного виденного в энциклопедии бульдога. Настоящий бульдог должен быть действительно крутым и опасным, а это была просто коричневая дворняга. С щенком на коленях он сидел на спинке мягкого зеленого стула, решительно не зная, что теперь делать. В этот момент женщина приблизилась к нему, и он почувствовал, как она потрепала его по волосам, хотя, может быть, он и ошибался – уж очень они у нее были густыми. Шли минуты, и он еще более растерялся. Она спросила его, не хочет ли он пить. Он кивнул, и женщина отошла к крану, пустила воду, и это позволило ему встать и посадить щенка обратно в коробку. Она вернулась к нему со стаканом в руке, и когда он брал у нее стакан, она дала халату соскользнуть на пол, обнажив груди словно полуспущенные воздушные шары и все удивляясь вслух, что ему лишь тринадцать. Он глотнул воды и протянул стакан назад. Вдруг она притянула его за голову к себе и поцеловала. И все это время по непонятной причине он не мог взглянуть ей в лицо, а когда попытался – вокруг была мутность и волосы. Она нагнулась над ним, и он почувствовал, как по задней стороне его ног пробежала дрожь. Чувство было таким острым, как будто он касался края патрона под напряжением, пытаясь заменить разбитую лампочку. Он так и не понял, как оказался на полу – ему казалась, что на его голову обрушилась лавина воды. Он только помнил, что был в эпицентре ее жара, и голова его билась и билась о ножку кушетки.

Он дошел уже почти до Черч Авеню, где должен был сесть на поезд калверского радиуса, когда понял, что не оставил свои три доллара у хозяйки, хотя, с другой стороны, совершенно не помнил, как согласился на это. Однако картонная коробка со щенком была у него. От царапанья коготков в коробке у него похолодела спина. Он вспомнил, как женщина проделала в стенке коробки два отверстия, и сейчас в них протискивался щенячий нос.

            Когда он, придя домой, развязал коробку, щенок откинул крышку и с тявканьем выкарабкался наружу, буквально заставив мать отпрыгнуть. «Что он делает?» – взревела она, взмахнув руками, как будто в ожидании нападения. Сам он к этому времени уже не боялся щенка. Он взял его на руки, и щенок сразу же вылизал ему лицо. Его мать немного успокоилась. «Он что, голоден?» – она стояла с приоткрытым ртом, все еще готовая к любым последствиям, когда он спустил щенка с рук на пол. Он ответил, что, наверное, щенок голоден, однако, несмотря на его острые как булавки зубы, кормить его можно только мягкой пищей. Мать принесла немного брынзы и, отломив кусочек, положила его на пол. Щенок обнюхал сыр и напустил на него лужу. «Боже мой!» – заорала мать и быстро вытерла лужу обрывком газеты. Когда она, вытирая лужу, нагнулась, он вспомнил жар женщины. Ему стало стыдно и он потряс головой, отбрасывая воспоминание. И в этот момент ему на память пришло ее имя – Люсиль. Так она назвала себя, когда они были там, на полу. В тот миг, когда он скользнул внутрь, она открыла глаза и сказала: «Меня зовут Люсиль». Мать принесла чашку оставшейся с вечера лапши и поставила ее на пол. Щенок выбросил вперед крошечную лапку, опрокинул чашку, пролив немного куриного бульона со дна чашки на пол, и тут же стал жадно слизывать его с линолеума. «Ему понравился куриный бульон!» – мать была вне себя от счастья и, мгновенно решив, что яйцо щенку тоже понравится, понеслась кипятить воду. Каким-то образом щенок понял, что следовать надо именно за этим человеком, и теперь ковылял за ней от плиты к холодильнику и обратно. «Он ходит за мной!» – счастливо орала мать.

            На следующий день, на обратном пути из школы он остановился в промтоварном магазине и купил щенку ошейник за семьдесят пять центов, а мистер Швекерт сделал ему поводок из бельевой веревки. Каждую ночь, когда он засыпал, перед ним, будто из тайника появлялась Люсиль и спрашивала его, не хватит ли у него духа позвонить ей или даже быть с ней еще раз. Щенок, которого он назвал Ровер, рос, что называется, не по дням, а по часам, хотя по внешнему виду ни на йоту не приближался к бульдогу. Отец считал, что Ровер должен жить в подвале, однако там ему было бы одиноко и он бы постоянно скулил. «Он скучает по матери», – говорила мать, и поэтому каждую ночь, после того, как щенок достаточное время тявкал подвале, в старой корзине для белья, где ему полагалось спать, мальчику позволялось приносить его на кухню. Там он стелил ему на пол коврик, и дом благодарно успокаивался. Мать пыталась прогуливать щенка вдоль тихой улицы, на которой они жили, однако щенок часто обматывал ее ноги веревкой, а она, боясь поранить его, совершенно выматывалась из сил, выписывая вместе с ним невероятные зигзаги. Не всегда правда, но глядя на Ровера, мальчик думал о Люсиль и почти физически ощущал ее жар. Он мог сидеть на крыльце, гладить щенка и думать о ней, о внутренней стороне ее бедер. Он все также не мог представить себе ее лицо, только черные волосы и крепкую шею.

            Однажды мать испекла шоколадный торт и оставила его остывать на кухонном столе. Торт был аж восемь дюймов высотой и, тут уж он был уверен, очень вкусным. Он много рисовал в последние дни – ложки, вилки, сигаретные пачки, иногда китайскую вазу матери с драконом и вообще что угодно интересной формы. Он поставил торт на стул рядом со столом и некоторое время срисовывал его. Затем он вышел на улицу, и его внимание отвлекли посаженные им в прошлом году тюльпаны, которые только что проросли. Посмотрев на тюльпаны, он отправился в подвал искать совершенно новый бейсбольный мяч. Мяч этот он куда-то засунул прошлым летом, но теперь ему пришло в голову, что он должен быть в подвале, в картонной коробке. Он так и не добрался до дна коробки, поскольку постоянно отвлекался всякими вещами, о существовании которых совсем забыл. Когда он спускался в подвал через внешний вход под задней лестницей, когда заметил, что у груши, посаженной им два года назад, на одной из тонких веточек распустился цветок. Это поразило его, и он ощутил настоящую гордость садовника. За эту грушу он заплатил в магазине на Корт стрит тридцать пять центов и еще тридцать центов за яблоню, которую посадил примерно в семи футах от груши с тем, чтобы когда-нибудь подвесить к этим деревцам гамак. Не в этом году, конечно, а в следующем, так как они были еще молоденькими и слабенькими. Он любил смотреть на эти два деревца, потому что это он посадил их, и еще потому, что чувствовал – они знали, когда он смотрел на них, и даже отвечали ему своим взглядом.

Задний двор оканчивался у трехметрового деревянного забора, окружавшего Эрасмус Филд, где по выходным дням играли команды полупрофессионалов и любителей, таких как Дом Давида, Черный Янки и еще одна команда, за которую выступал Сэтчел Пейдж. Пейдж был известен в стране как один из самых лучших питчеров. У него был, правда, один недостаток – он был черным и естественно не мог выступать в высшей лиге. Все игроки Дома Давида непонятно почему носили длинные бороды – наверное, потому что были ортодоксальными евреями, хотя кто его знает. При исключительно сильном броске через правое поле мяч мог попасть на их задний двор, и тот самый мяч, который ему пришло в голову теперь поискать, мог оказаться на их дворе в ту весну, когда стало уже тепло.

Он нашел коробку в подвале и был страшно удивлен тому, что коньки его были все такими же острыми. Он вспомнил, какая блестящая идея пришла ему однажды в голову – прижать один конек к другому и отточить их камнем. Он отложил в сторону старую бейсбольную перчатку, хоккейную голкиперскую перчатку без пары, несколько карандашных огрызков, пачку мелков и небольшого деревянного человечка. Руки человечка, если потянуть пружину, поднимались и опускались.

Вдруг он услышал над головой тявканье щенка, но не обычное, а непрерывное, очень резкое и громкое. Он помчался наверх и столкнулся с матерью, спускавшейся в гостиную. Халат ее развевался, а на лице застыло выражение страха. Он услышал царапанье маленьких коготков по линолеуму и свернул на кухню. Щенок описывал по кухне круги и дико при этом верещал. Животик его был страшно раздут. На полу валялись жалкие остатки торта. «Мой торт!», – вопила мать, бегая по кухне с тарелкой на вытянутых руках, как будто пытаясь спасти ее от щенка, хотя спасать уже практически ничего не было. Мальчик попытался поймать Ровера, но тот рванул в гостиную. За ним неслась мать с криком: «Ковер, ковер!», – Ровер продолжал описывать круги, диаметр которых увеличился вместе с пространством гостиной. На мордочке его выступила пена. «Звони в полицию!», – заорала мать. Вдруг щенок, хрипя, повалился на бок, с каждым выдохом издавая звуки, похожие на мышиный писк. Поскольку у них никогда не было собаки и они не представляли себе, что такое ветеринар, он позвонил в приют для животных, телефон которого разыскал в телефонной книге. Он боялся прикоснуться к Роверу, потому что щенок огрызался и был весь в пене.

Наконец к дому подкатил фургон, и мальчик увидел, как молодой парень вытащил из него небольшую клетку. Он попытался объяснить парню, что собака съела почти весь торт, однако парень, не проявив к его словам интереса, прошел в дом и на какое-то мгновение остановился около лежащего на полу и скулившего щенка. Затем он накинул на него сеть и когда засовывал в клетку, щенок попытался встать и побежать. «Вы не знаете, что с ним такое случилось?», – спросила мать, и голос ее перехватило. Мальчик тоже почувствовал, как ему перехватывает дыхание. «А то случилось, что он торт сожрал», – ответил парень, вынес клетку наружу и задвинул ее через заднюю дверь в темноту фургона. «Что вы будете с ним делать?», – спросил мальчик. «Он что тебе, нужен?», – огрызнулся парень. Мать стояла на крыльце, возвышаясь над ними. «Нет, нет, не нужен!», – вскрикнула она. В голосе ее был страх и безнадежная определенность. Она подошла к парню: «Мы не знаем, как с ним обращаться. Может быть, его возьмет кто-нибудь, кто знает». Парень без всякого интереса кивнул, сел за руль и выкатил фургон со двора.

            Мальчик с матерью проводили фургон взглядом, пока он не скрылся за поворотом. В доме снова царила мертвая тишина. Мальчику не надо было больше боятся, что Ровер натворит что-нибудь с коврами или погрызет мебель. Не надо было больше думать о том, есть ли у него еда и питье. Ровер был первым, кого он искал, придя со школы и вставая по утрам, и он всегда беспокоился о том, чтобы щенок не разозлил его родителей. Сейчас тревога прошла, вместе с ней ушла радость, и дом онемел.

            Он вернулся обратно к кухонному столу и стал думать, что бы ему такое нарисовать. На одном из стульев лежала газета, он открыл ее и увидел рекламу чулок, на которой женщина с откинутой полой халата демонстрировала свою полуобнаженную ногу. Он начал срисовывать ее, и мысли его снова вернулись к Люсиль. Он подумал, можно ли ей позвонить и проделать еще раз то, что они делали вместе. Наверно можно, хотя она наверняка спросит о Ровере, и ему ничего не останется, как соврать ей. Он вспомнил, как она прижимала Ровера к груди и даже поцеловала его в нос. Она и в правду любила этого щенка. И как теперь сказать ей, что его больше нет? Даже от простой мысли о ней все его тело деревенело, и он вдруг подумал, а не позвонить ли ей и попросить второго щенка, который мог бы составить Роверу компанию. Но тогда ему придется притвориться, что Ровер все еще с ним, а это уже означало солгать дважды, что немного его пугало. Пугала не сама ложь, а, во-первых, необходимость помнить о том, что Ровер все еще с ним, во-вторых, о серьезности его намерений завести второго щенка и, в-третьих, а это было самое ужасное, что когда он поднимется с Люсиль, ему придется сказать, что, к сожалению, он не сможет взять второго щенка, потому что… Почему? Мысли о всем этом вранье его буквально выматывали. Затем он снова представил себя в ее жаре, и голова его, казалось, была готова разорваться, и ему пришла мысль, что когда все будет кончено, она станет настаивать на том, чтобы он взял второго щенка. Ну просто навяжет ему щенка. В конце концов, она не взяла его три доллара, и поэтому получалось, что Ровер был подарком, думал он. Будет просто глупо отказаться от другого щенка, особенно если по его собственному плану он придет к ней именно за этим. Он не осмелился продумать весь план до конца и просто отбросил эту идею. Но мысли о ней, распластанной на полу, тащили его назад, и он опять принялся размышлять о причине, по которой он мог бы отказаться от второго щенка после того, как пересечет за ним весь Бруклин. Он просто представил выражение ее лица, когда он будет отказываться от щенка, недоумение, а еще хуже, злость. Да, да, очень может быть, что она разозлится и догадается, что на самом деле он явился только для того, чтобы войти в нее, а остальное все – глупости, а потом просто обидится. Может даже треснет ему. И что ему потом делать? Не станет же он драться со взрослой женщиной. Затем ему в голову пришла мысль, что она уже давно успела продать оставшихся двух щенков, так как трешка была вообще не цена. И что потом? Он стал размышлять – предположим, он просто позвонит ей и попросит разрешения снова зайти без всяких там щенков. Тогда ему придется соврать только один раз, что Ровер все еще у него и что вся семья его просто обожает, и прочую чепуху. А с одним враньем он как-нибудь справится.

Он подошел к фортепьяно и, чтобы успокоиться, взял несколько аккордов в самом басовом регистре. Честно говоря, играть он не умел, однако ему нравилось изобретать аккорды, когда от легкого вибрирования воздуха руки словно взлетали. Он играл и чувствовал, как что-то внутри его оборвалось и рухнуло вниз. Он был другим – не пустым, не очищенным больше, но отяжеленным тайной и ложью, произнесенной и молчаливой, но не менее от этого безобразной. Эта ложь как будто отделила его от семьи, и в этом отдалении он мог наблюдать за ней и вместе с ней за самим собой. Он попытался наиграть мелодию правой рукой и левой подобрать согласующиеся с ней аккорды. И чисто случайно мелодия родилась. Просто удивительно, но диссонанс его аккордов, отвечавших мелодии правой руки, был очень легким, как бы по самому краю звукового ряда. Мать, удивленная и радостная, вошла в комнату. «Что это с тобой?», – спросила она счастливым голосом. Сама она играла, могла читать ноты и пыталась учить своего сына. Но потом отказалась, считая, что ухо его слишком чутко, и ему лучше играть те звуки, которые он слышит, а не те, которые он будет стараться найти на бумаге. Она подошла к фортепьяно и стояла за ним, наблюдая за его руками. Пораженная, надеясь как обычно, что ее сын – гениальный ребенок, она засмеялась. «Ты что, просто вот так придумываешь это?», – она почти кричала, как будто неслась вместе с ним по американским горкам. А он только и мог, что кивнуть, не осмеливаясь даже заговорить, и этим отпугнуть то, что каким-то чудом вобрал в себя из воздуха. И он засмеялся в ответ, потому что был совершенно, невозможно счастлив от своего тайного превращения и совсем не уверен в том, что когда-нибудь еще сможет так сыграть.

                                                                                               Чикаго, октябрь 2001 г.