01 Июля 2019

Колонка 31

В отличие от автора предыдущей колонки, Артура Миллера, Джессика Шаттак (Jessica Shattuck) нуждается в представлении, поскольку на русском языке ее проза не выходила. Она – автор трех романов (The Hazards of Good Breeding – Опасности хорошего воспитания, Perfect Life – Идеальная жизнь и Women in the Castle – Женщины в замке), а также коротких рассказов (перевод одного из которых представлен в этой колонке), лауреат и финалист таких престижных литературных премий как New York Times Notable Book и PEN/Winship Award. Проза Джессика Шаттак публиковалась практически во всех крупных американских периодических изданиях – New York Times, New Yorker, Glamour, Mother Jones, Wired и The Believer. Известный современный американский писатель Джеми Форд (Jamie Ford) назвал Джессику Шаттак «виртуозом времени и места». Предлагаемый вам рассказ – отличное тому подтверждение.

 

BODIES

BY JESSICA SHATTUCK

New Yorker, September 30, 2002

In the fluorescent light of the refrigerator, the halved parsnips look naked-pale and fleshy as limbs. Annie pauses before pulling them out. A refrigerator is like a hospital, a bright place that is not cheerful. A protective but uncertain place to wait.

“What are you doing?” Anthony says. He’s standing in the doorway.

“Starring dinner,” Annie says, flicking on the lights. They both blink in the sudden brilliance.

Anthony climbs up onto one of the tall stools on the other side of the kitchen island. He is five years old, blond, and freckled, with close-set blue eyes. Something about his mouth and his stubby but prominent little nose hints already at the old man he will be – stubborn, soft- spoken, a little unforgiving.

The music of “The Lion King” drifts toward them from the playroom.

“Not in the mood for the movie?” Annie asks.

Anthony shrugs and lays his head down on his outstretched arm.

Annie dabs small pieces of butter on the parsnips, draining water from the dish. Outside the window, twenty stories below, there is a bright stream of traffic on Fifth Avenue. Beyond that, Central Park is black-lit paths twist through it like constellations. She rinses beans, wraps bread in aluminum foil, rubs garlic and pepper on steaks, washes the pretty purple-and-white salad leaves whose name she can never remember. She and Anthony are comfortable with silence. When she first moved in with his family, he made her nervous. He is an intense child, with a sharp, scrutinizing gaze, and his frankness can be almost cruel. Annie tried to protect herself with chatter, elaborately inventive games, even bribes. But they are friends now. She feels more at home around Anthony than around anyone else she knows.

“Will you read to me?” Anthony asks after the steaks are in the broiler and the beans are steaming on the stove. Annie looks at the clock.

“For five minutes,” she says.

“Yes, yes, yes,” he chants, sitting up straight now.

Annie is in what her doctor refers to as the “hunker down and wait” period of treatment for Stage III Hodgkin’s lymphoma. For the most part, she has been lucky. She has gone through ten remarkably smooth cycles of chemo- therapy; the success has yet to be deter- mined, but the side effects have been mild Her straight, pale-brown hair is thinner, but she still has it. Though she needs at least twelve hours of sleep a day; she is not constantly exhausted. She takes her pills every morning – vitamins, herbs a Chinese doctor prescribed, green algae. She eats kale and radishes and drinks a full gallon and a half of water a day. She lives like someone who has built a home on the San Andreas Fault: she takes what small, possibly ridiculous precautions she can, and then chooses not to think about it.

Until November, Annie worked as a secretary for Anthony’s mother, Cleo. Cleo is the creative director of a large international advertising agency-the first woman in the company’s history to have this role. She is tall and levelheaded and big-boned, but glamorous. She works fifteen hours a day; and most weekends as well. She is an adept psychoanalyst of the public mind. “That’ll make people think of getting old. People don’t want to think of getting old,” she’ll say about a mockup of an ad for a real-estate Web site. Suddenly everyone will realize that the little boy bouncing his ball down the walk into his grandmother’s garden reminds them of their lost childhoods-of time passing, of old dreams, and of dying. Cleo will substitute a girl for the boy, an older brother for the grandmother, and it will become an entirely different story. Annie would like to crawl into Cleo’s confidence and curl up in her powerful vision of the world as an infinitely malleable, manageable place.

Annie’s own days at the agency have been put on indefinite hold, and she misses them-the feeling of purpose and efficiency. Now she lives with Cleo and her family in their penthouse on Fifth Avenue, which has lots of extra room. It is a perfect arrangement, really; Annie did not have many people she could move in with when she got sick. There was her high-school sweetheart, who is now her ex-husband, in San Diego, and her brother, Todd, in Long Beach. But the last time she saw Todd he locked her in the closet and broke a bottle against the door. And her ex- husband has found God.

Besides, Cleo and her husband, Jay, need someone in addition to their baby- sitter to look after their two children. Mrs. Tibbs, they worry, will teach the children bad grammar and imperfect diction. Now Annie reads them stories and plays interesting, educational games, and is careful to choose her words exactly, hold on to silent “g” ‘s, never say “gonna” or use “real” as an adjective. She is used to this from the office-the only difference is that it is no longer a work- related necessity but something she has to do at home, because that is what Cleo and Jay’s apartment has become.

Annie has made it to page 5 of “Goodnight Moon,” Anthony’s favorite book, when the doorbell rings. “No,” Anthony says, putting his hand on her hip as she starts to get up. “No.” He is clingy and uncertain in the evenings.

“I have to get the door,” Annie says gently: “It might be important.”

But it is Cleo’s niece Michele, who lives with her mother, Cleo’s sister, two buildings down.

“Hi,” Michele says with a bright, in- sincere smile. “Is Cleo home yet?” She peers over Annie’s shoulder into the apartment as if Annie might not be trusted to tell the truth. Michele’s mocl1er drifts in and out of rehab programs, and Cleo worries about her niece. She is a beautiful girl: blond, long-legged, with perfectly straight, well-proportioned features. Tonight she is wearing a short, hot-pink skirt and impossibly high plat- form heels. Around Michele, Annie feels dumpy, prudish, and overwhelmingly average – average height (five feet five), average prettiness (small nose, brown eyes, and pale skin), average age (thirty- two), and average-sized breasts (34B). She remembers that she has not showered in two days, that her sweater is pilly, cl1at her jeans are baggy at the knees.

“Not yet,” she says. “Would you like to come in and wait for her?”

“Story!” Anthony demands from the couch.

Annie hopes Michele will say no.

“I can’t,” Michele says. “I’m on my way downtown, but I wanted to give her this.” She holds out a thick silver-paper envelope wicl1 writing in metallic gold. “My sweet-sixteen party. At Au Bar,” she adds, unable to restrain herself.

“Ooh,” Annie says, “That’ll be nice,” hoping this is an appropriate response. But it sounds fraudulent, schoolteacherish. “I’ll give it to her.”

“Thanks,” Michele breathes, and flashes anocl1er studied smile. “Say hi to Jay:”

Annie closes the door behind her and walks back over to Anthony.

“O.K.,” she says, settling onto cl1e sofa. “Where were we?”

“Here,” Anthony says, squirming closer, collapsing against her as soon as she leans back. She is thankful for his helplessness.

Since it is Thursday night, they all are eating together. This is Cleo’s rule. Sundays and Thursdays, they dine at seven so that Anthony and his baby sister, Eden, can join them and afterward Cleo can put them to bed. On other nights, Cleo and Jay eat late, or have dinner engagements, or, often, Cleo is out of town. Tonight, Cleo has brought pink and orange dahlias home from the florist on Madison, which Annie has arranged in the center of the table. In the candlelight , they project pointed orange shadows onto the walls.

            “What did you do? Invite Alain Ducasse to cook?” Jay says, surveying the food. “This looks fantastic.” Jay is tall and in his early forties. He is technically good-looking, but there is something about him that still seems unformed, as if he had never, for even a moment, experienced pain.

            “Abble, able, able, able,” Eden chants from her high chair. Saliva runs down from her lower lip.

            “Did you work out with Mel today?” Cleo asks Jay, wiping Eden’s chin with her napkin. Mel is Jay’s trainer. “I thought that was Monday, Wednesday, Friday.”

            “Bumped it up – Thursdays, too,” Jay says, helping himself to a steak. Jay sold his Internet company for a “bundle,” as he likes to say, before the market went bust, and since then he had devoted himself to “independent projects,” which originally consisted of learning to play the guitar, writing how-to (in his case, how to sell your startup company for millions) book, and getting in shape. Now his projects consist entirely of getting in shape – kick-boxing class, weight lifting, training for the New York marathon. In the four months since Annie moved in with them, he has gone way past “in shape.” His muscles, which are by nature invisible, have become hard and round and move like an animal’s beneath his skin. He can bench- press two hundred and thirty pounds and run to the tip of Manhattan and back in an hour and twenty minutes.

“Four times a week?” Cleo asks, her eyebrows raised.

“What’s that supposed to mean?” Jay demands.

“Nothing,” Cleo says. “Did you have a chance to call the Hombys?”

Cleo is so smooth. Jay will have to run after this question now. He is volatile, but easily distracted. Annie has seen him agitated, cranky, even nasty a few times, but she has never seen Cleo so much as ruffled.

“They’re coming on Saturday.” Jay turns to Anthony and tousles his hair. “With Davey-boy; so you’ll have a friend, too.”

“I don’t like him,” Anthony says, slumping back in his chair.

“But he’s your buddy,” Jay says with a- mixture of surprise and disappointment.

“He is a good guy.”

“Why not?” Cleo asks at the same time.

Anthony grunts and kicks the table leg. Annie has begun to notice that he is different with Cleo. Less communicative. More petulant. Gently, Annie stills his leg under the table.

“Na, na, na, na,” Eden begins chanting. She has been released from her high chair and is crawling around under the table. Then she sits down and begins sucking on the remote control of Jay’s new stereo.

“She loves to put things in her mouth,” Annie says, removing the remote control gently from Eden’s grasp.

“Well” Jay says, standing up. “Just like your mother, aren’t you?” He laughs and wiggles one of Eden’s fat toes.

“Could you get the salt while you’re up?” Cleo asks, with no hint that she has heard.

Annie suspects that Cleo and Jay have a wild and theatrical sex life. There is all of Jay’s working out. There are his crass jokes. There is the way he smells when he comes into the kitchen for breakfast before showering. But these are merely complements of something Annie sees in Cleo. She is too confident, too invulnerable to be seductive. But when she is relaxed, when she and Jay come in from an evening out at a benefit, or a day of sailing on the Sound, there is something raw about her – a loose, substantial physicality that reminds Annie of a high-school athlete. It is slightly masculine. Unabashedly sexual.

The first time Annie thought about this, an image of Cleo, bent over, her brown hair trailing on the floor, popped into her mind. She was being fucked from behind. She was wearing a bustier and garters, and her wide pale feet with their unpainted toenails looked inanimate. The image was so vivid that Annie almost can’t remember whether she has actually seen it. She imagines that Cleo likes frilly nighties in little-girl colors. That Jay, with his newly built body, comes out of the bathroom shirtless, in black briefs. That Cleo is coy, that Jay will do anything to get a blow job – David Hasselhoff impersonations, hand- springs, a wrestling move in which he pins Cleo roughly against the head-board. It is both comical and dangerous. And Annie is shocked at how readily it springs into her imagination.

“Stop doing dishes,” Cleo says, coming into the kitchen from the children’s room. “Mrs. Tibbs will do those in the morning. You have better things to do.”

“I like doing dishes,” Annie says.

“Anthony would like you to go in and give him a kiss goodnight.”

Annie tries to interpret Cleo’s voice. Lately, when Cleo wants to read Anthony a story; he says no, he’d rather have Annie. Cleo turns it into a joke-you’re a more fun mommy than I am, she says. But here, alone in the kitchen, Annie feels tension spring up between them like a wire. It makes Annie nervous; beneath Cleo’s unflappable exterior, Annie has noticed lately, she has a capacity for cruelty.

“O.K.” Annie wipes her hand on the dish towel and adds, “I feel a little

woozy,” which she does not, as if some- how this could make things equal.

Anthony’s bedroom is at the far end of the apartment, across the darkened living room with its glass doors that lead out to a roof garden and the hollow rush of the city. Anthony is lying on his back, staring at the glow-in-the-dark stars Jay arranged on the ceiling in the shape of a baseball. “I knew you’d come,” he says, turning onto his side as soon as she opens the door.

“Well, you asked for me, right?” Annie says gently: She sits down on the edge of his bed and can feel his legs, warm under the covers, pushing against his back.

“It’s too dark,” he says. “I want to sleep with the light on.”

“Why?” Annie says. “Darkness is good. It’s nothing to be afraid of.”

“I’m not afraid,” he says rolling onto his back. His voice has an anxious hitch to it, though.

“That’s good.”

“What is ‘afraid’?” Anthony asks.

All around her the room is full of undistinguishable objects and flickering shadows from the roof garden – living thing blowing, husk-like, in the March wind. A siren howls from below, muffles by the distance it has to travel.

“Annie?” Anthony is looking at her, his eyes demanding.

“It’s a feeling,” she says. “It’s a way you feel.” The words come out sounding thick and automatic. She concentrates on the pressure of his knee, bony and hard against her back. “I think you know,” she adds softly, when her voice seems more like her own again.

When she leans over to kiss him, he clasps her cheeks in his small damp hands. “Sleep tight,” she whispers. Anthony doesn’t let go. “Sleep tight,” she repeats, gently peeling off his fingers.

In the front hall, Cleo has on the long tailored coat, gray slacks, and platform sneakers she refers to as her plane PJs. “Asleep?” she asks cheerfully. She already has more important things to think about.

“Almost,” Annie says.

“I’m catching the red-eye. Be back Saturday at noon.” She puts on a grey felt hat.

“You leaving, babe?” Jay comes in from the living room holding the Wall Street Journal in one hand.

            “Mm-hmm,” Cleo smiles, adjusting the hat just in time for Jay to knock it askew by enveloping her in his arm for newspaper-crumpling bear hug and a kiss.

Cleo laughs and kisses him back. A firm but restrictive press of the lips.

“Call when you get there?” Jay says over his shoulder, already walking away across the hall.

“I will.” Cleo makes a what-can-you-do face at Annie as she tucks her hair behind her ears and pulls the hat back into place. “Oh, will you make sure Mrs. Tibbs gets the envelope I put on the counter?”

Annie nods.

“You O.K.?” Cleo fixes Annie with her gaze, but there is something prohibitive about it, just as d1ere was in her kiss.

“Yes,” Annie says. “Have a safe trip.”

“Be strong, kiddo.” Cleo gives Annie a cool, dry kiss on the cheek.

Annie forces a smile and then closes the door after her.

In the kitchen she has the desire- the first in a long time – for a drink. She has not touched alcohol since she was diagnosed. In high school, there were two or three times she got really drunk–an exhilarating, freeing drunk where she became loud, sexy, and silly, the kind of girl who took drama instead of typing. This was a long time ago, when she was a Californian. When she was sti1lliving in Long Beach, answering phones at the tattoo parlor her brorl1er worked at, and imagining she would go to design school, marry someone famous, live in a mansion. It was before junior college, before Todd really lost it, certainly before New York.

Annie opens Cleo and Jay’s liquor cabinet, pulls out the Johnnie Walker, pours herself a glass. It tastes sharp and pure as medicine. Then she turns on the tap to finish the dishes. With her hands immersed in the warm water, the whiskey hot inside her, she tries to listen to her body-tries to feel the movement of her blood, the labored breathing of her cells. But she feels nothing-not even the beating of her heart.

“Hey, why don’t you turn a light on?” Jay is standing in the doorway, where Anthony stood before.

“Oh,” Annie says. “I forgot.” But this isn’t true. She has chosen the darkness. Seeing clearly seems like a distraction; she is surrounded by other people’s clutter.

Jay flips the switch from the doorway but he hesitates before entering. Annie has the feeling he is afraid she is crying.

“Vitamins,” he says. “Forgot my vitamins.”

Annie wipes her face with her sleeve. She takes another sip of whiskey.

“Should you be drinking that- with-you know, your treatment and all?” Jay says the word “treatment” as if it were a euphemism for something sordid. He pours four pills as fat as roaches into his palm. In the refrigerator, bottles of zinc, vitamins C, A, and B, iron, protein powder, and Strong Body Multitabs occupy an entire shelf of the door.

She and Jay have never addressed her illness, a reticence that is not exactly strange but tiring. Cleo, with her strong sense of calm, her reliance on order and the ability to manipulate, has always been the arbiter of conversations about Annie’s health. Jay usually pretends not to be listening, as if it were some other intimate, distinctly feminine problem they were discussing. “He doesn’t get it,” Cleo told Annie once. The comment was slightly unnerving – what was it, exactly, according to Cleo, that Jay didn’t get?

Now, instead of looking at her, he occupies himself with a carton of skim milk.

“Here,” Annie says, handing him a, glass. When he pours the milk, the muscles under his taut, sallow skin rise and subside. Annie feels a corresponding rise of something unidentifiable in her gut.

“Your heart rate must be low,” she says unsteadily;

“Forty-nine at rest.” Jay brightens. “Last year it was seventy-two. Count it,” he says, extending his arm.

Annie wraps her fingers around his warm wrist. His pulse crawls as sluggishly as ink through water. Annie counts forty-nine but doesn’t let go. “Fifty, fifty- one, fifty-two, fifty-three,” she recites out loud and tightens her grip. She concentrates on the flawless rhythm of his blood working its way through his body, nourishing his bones and muscles-she would like to absorb it, gobble it up, make it her own. Jay looks at her quizzically but doesn’t pull away. She raises his wrist to his chest, bending his arm at the elbow, and watches his biceps swell. Suddenly, she can imagine it, pressed against her collarbone -his arm wrapped heavily around her neck and her teeth g1’azing the pale, damp, almost womanly skin at the crook of his elbow. Her own low breathing, she realizes when the hum of the refrigerator switches off, is the loudest sound in the room.

“Annie, “Jay says, peeling her fingers from his wrist.”I think you need to get some sleep. “

Annie removes her hand. “May be.” She is surprisingly unembarrassed, even when she sways slightly against the door frame. She can feel Jay’s eyes following her across the floor.

In the morning Annie fixes herself breakfast. Early buds have appeared overnight on the trees in the Park, and the ground looks black and wet with spring. Friday mornings are when she usually goes to see Dr. Tatel, but this week she is going in on Monday, because Dr. Tatel is going out of town. This small irregularity feels excited – evidence that she is well enough to be rescheduled.

For the last few months, she has learned how to turn her body over to medical science as if it were a sick pet. She can be poked and prodded now without feeling judged by the hands examining for error, can watch her blood coil up out of her arm without getting nauseated, can take the cold metallic sting of the stethoscope without feeling light-headed at the idea of her own beating heart. She has had practice, after all. She went to the emergency room at least four times with her brother before he took off. “Annie,” he would joke afterward, “you watch those doctors like you’re in training.”

            From the kitchen, Anny can hear Jay grunting on his chin-up bar. In about an hour, he will come out of the study and walk around the apartment, stretching his elbows behind his head, picking up newspapers and magazines, tossing them back down. At about elevenm he will try to sit at the computer and “organize his notes” before he goes to gym at two o’clock, but will end up online playing a pro-sports betting game based on the stock market instead.

Annie puts her sneakers and jacket to go for a walk. She has not left the apartment for four days. On Fifth Avenue, she is quickly swept up in the rush of taxis, buses, tourists, shoppers, and can collectors rattling their metal carts over the uneven sidewalk. At the corner of Park and Sixty-fifth Street, there is a Japanese man with thick glasses trying to feed a chocolate popsicle to a pigeon with a stump instead of a foot Almost half the pigeons collecting tentatively around him have mutant feet – grotesque, fleshy bulbs or string-tangled toes. Annie can barely look at them, but at the same time cannot look away. She watches them hop around the cracked concrete eating invisible morsels, pecking at each other, and clumsily, violently trying to mate. Why have they chosen this meager, earthbound existence when they could be airborne, soaring up above the garbage and pollution – beyond the need to fight over an old man’s crumbs.

            It is almost noon by the time Annie realizes that she is too cold to stay out any longer. The sun is flat and white and the budding trees cast a blurry shade on the path. Annie heads uptown, suddenly worried that she has exhausted herself, although she feels quite all right. Nannies and baby carriages and strollers have taken over the sidewalk. Nursery schools and half-day programs are getting out – it is the hour of the under-five-year-old. In the apartment, Jay will be fixing lunch – a protein shake, a bowl of cottage cheese, a chicken breast, and iceberg lettuce. The image of his biceps gathering into a round knot and then releasing under her hand appears in her mind. The thick skin, the light hairs, the full, invincible blue-green veins. Mrs. Tibbs will not bring Anthony home for another half hour.

            Annie greets Philipe, the doorman. She suspects he sees her some sort of charity case of Jay and Cleo, or, worse yet, as a freeloader. But today her self-consciousness has vanished. Crossing the black and white marble tiles she feels transparent, like one of those tiny clear fish whose slippery bodies filter and refract light, break it into dancing pieces. A clammy layer of perspiration has built up on her lower lip and under shirt, where the raggedy, nylon-covered underwire of her bra sits against her rib cage. Anticipation – Annie recognizes the same fluttering feeling that rose in her last night.

            The elevator opens directly into the apartment, which takes up half the building’s twentieth floor. It is bright inside, full of sunlight, dust particles hovering, visible in the air. She has started to shrug her coat of before she realizes there is a hysterical voice coming from the living room. Annie freezes with the count around her elbows.

            “Michelle, you can’t -” Jay’s voice interrupts the higher sound of the girl’s voice.

“I can’t? Oh, really, I can’t? You don’t know anything about what I can do, Jay. You don’t know shit about me.” There is the sucking sound of the sliding door to the roof deck being open.

The hazy bubble of expectation that has carried Annie upstairs bursts in an instant. Of course Jay has been sleeping with Michelle. Hasn’t she known this all all along? It is her first thought, followed immediately by the urge to back up and away – to get into the elevator, go down to the lobby, out onto the cold street.

“Jesus Christ,” Jay says. “What are you? Don’t -“

            But Annie is no longer listening to the words, just to the tense, terrified sound of his voice, which propels her forward, silently, across the sun-bright floorboards. When she gets to the entrance of the living room, she can see Jay standing in the open expanse of the sliding door and beyond him Michele, looking as though she’s about to climb up onto the chest-high brick wall that marks the end of the terrace. Her hair is pulled back in a severe ponytail that the wind is blowing up in all directions. She looks frightened, a little haggard. And she is high. Annie recognizes the signs from when she lived with Todd.

            Both Jay and Michele turn at the same time to look at Annie, although she is not aware of having said anything. “Annie -” Jay says. It is possible that he is crying, his face has an ashen, uncomposed look to it. Annie averts her eyes. He is cowering in the doorway of his living room, sucked dry by his own fear. The wall Michele is standing at is not even at the edge of the roof – beyond it there are several yards of tar and loose gravel.

Michele says nothing to Annie, but turns to Jay, wide-eyed with a new burst of rage. “You’re probably sleeping with her, too. Aren’t you? You’re probably fucking her right under Cleo’s nose. That’s convenient. You don’t even have to worry about the future, you sick asshole.”

“No, no, no,” Jay protests, and Annie stands absolutely still, bracing herself against the blow implicit in Michele’s words. But they seem to float above her.

The girl looks almost shocked herself, still breathing too fast, but quiet now.

“I’m not dying,” Annie says calmly. “I’m waiting.”

She is aware of a new edge in her voice. A light, powerful feeling begins to course through her. She can feel her own blood finally-she is aware of its quick rhythm in the channels of her veins. She is aware of its feeding her bones and tissues, rushing from one region of her body to another, fuelled by something bright and strong and weightless, impervious to treatment or disease. It is as if some door had opened inside her and she could hear everything-not just her own heartbeat but the hollow, coddled ticking of Jay’s body; me more chaotic, unformed racing of Michele’s, and the troubled cacophony all three of them are making. The sound is real and essential and utterly irrelevant. It makes her think of the time her brother gave her a tat- t~ spindly leaf and its shadow curving along the jutting bone of her ankle. It had hurt like nothing she’d known be- fore, and she’d squirmed and bit her lip until it was bloody, feeling nothing but me prick of the needle against delicate nerve endings, the burn of the ink under her skin. That’s not you, Todd had said, pointing at her ankle. That’s your body – leave it for a minute and come back.

“In fifteen minutes, Anthony will be coming home,” Annie says to Michele. “And then Eden. You’d better go home before that.”

From his place at the glass door, Jay is watching her.

“What makes you such an expert at what I should do?” Michele says. “You just live here. This isn’t even really your home.” But her voice is losing its conviction.

“No, it’s not,” Annie replies. “But I know you should leave now. You should go home and get some rest.”

Michele heaves a deep sigh and runs her hand over her hair in a habitual gesture. “If I leave, it’s for her sake, not yours, Jay;” she says, in a voice that trembles, straining to be haughty. “And for poor Anthony; I’m sorry he has a twisted fuck of a father like you.” Then she takes a few steps across the terrace and past Jay into the living room-stiff, careful steps shaped by some combination of pride and restraint. She plucks her leather jacket up off the sofa and walks across the beige-and -white Chinese carpet, leaving faint gray footprints on the plush surface which Carolita, the cleaning lady; will have to spend hours on her hands and knees scrubbing to remove. The thought flits through Annie’s mind unvoluntarily.

When Michele gets to Annie, she pauses, close enough for Annie to smell the acrid, strung-out scent of her sweat. “Don’t let him touch you,” she says fiercely. There are little bubbles of saliva in the corners of her mouth. In a moment, she is gone, and the heavy oak door to the elevator vestibule clicks shut.

When Annie turns back toward Jay, he has sunk down onto the sofa with his knees wedged against the coffee table and his head in his hands. He looks too big and ungainly for the spot he has climbed into. The curve of his back has the slump of defeat. What could she ever thought his body had to offer.

“It’s not what you think,” Jay begins. “Michele is on something. She’s upset -“He breaks off under Annie’s gaze.

“It’s not my business,” she says. “It isn’t my home.”

“Of course it is. You live here. You take care of Anthony.”

Jay shifts his gaze out toward the terrace in a self-conscious, nearsighted way. Looking at him, Annie is filled with the knowledge of things outside this room, of hospital waiting rooms and of the bowels of complicated machines that can see through flesh to what lies beneath it, of wet sidewalks and empty hallways, of the smell of new leaves and spring earth and grease coming out of coffee-shops air vents, of babies in the Park and the serious yellow of taxis and how simple it all looks from above. She is filled with the knowledge of loneliness and suspense and courage. Unlike this man protected by the mantle of good health and good fortune, she knows what is required not to be afraid.

Jay ventures a nervous glance up at her. His face is still pale and covered with a thin sheen of sweat. “I’m sorry -” he begins. “I’m sorry about what Michele -“

“It’s all right,” Annie interrupts. “It doesn’t matter.” And she means it.

From the hall, there is the whirr of the elevator door opening and the sound of Anthony’s high, excited voice, then Mrs. Tibbs’s lower, wearier murmur of response. In a moment, Anthony is rushing toward Annie, flushed with air and emotion. He is waiving sheet of paint-stiffened paper so that colored chips fall from it to the floor. “For you -” He is painting. “I made this. I didn’t know if you’d be here.”

 

Джессика Шаттак

ПЛОТЬ

В неоновом свете холодильника половинки пастернака, словно бледные мясистые члены, выглядели обнаженной плотью. Перед тем, как их достать, Энни на мгновение застывает. Холодильник своим сверкающим нутром напоминает больницу – место не очень веселое. Зал ожидания, где можно найти защиту, но не судьбу.

– Ты что делаешь? – спрашивает стоящий в дверях Энтони.

– Готовлю ужин, – Энни щелкает выключателем, и они оба моргают от неожиданно вспыхнувшего света.

Энтони взбирается на один из высоких стульев по другую сторону кухонного разделочного стола. Ему пять лет, у него светлые волосы, близко посаженные голубые глаза и множество веснушек. Что-то в очертаниях его рта и носика-картофелины уже выдает черты мужчины, которым он станет, – упрямого, вкрадчивого и немного злопамятного.

Из детской доносится музыка мультфильма «Царь-лев».

– Кино будешь досматривать? – спрашивает Энни.

Энтони пожимает плечами и кладет голову на вытянутые руки.

Энни сливает воду с пастернака и намазывает его маленькими кусочками масла. За окном двадцать пять этажей внизу по Пятой авеню движется сверкающий поток машин. За ним чернеет Центральный парк с извивающимися, мерцающими дорожками-созвездиями. Энни споласкивает фасоль, заворачивает хлеб в алюминиевую фольгу, натирает мясо чесноком и перцем и промывает красивые сиренево-белые листья салата, название которого упорно не желает застревать в памяти. И ей, и Энтони нравится тишина. Когда она переехала жить к ним в семью, ей поначалу было не совсем уютно с Энтони. Ребенок он непростой, а его острый, пронизывающий взгляд и откровенность иногда доходят до жестокости. Энни пыталась защитить себя болтовней, искусно придуманными играми, даже подкупом. Но сейчас они друзья, и с ним ей проще, чем с кем бы то ни было еще.

– Ты мне почитаешь? – спрашивает Энтони после того, как мясо отправлено в духовку, а фасоль уже томится на плите.

– Пять минут, – Энни смотрит на часы.

– Да, да, да, – скандирует он, вытягиваясь в струнку за столом.

Энни находится на том этапе лечения лимфомы Ходжкина третьей стадии, который ее врач называет «пассивным ожиданием». По большей части лечение было удачным. Она прошла десять удивительно легко переносимых курсов химиотерапии с очень незначительными побочными эффектами. Успешность лечения, однако, еще предстояло определить. Ее прямые светло-русые волосы поредели, но не выпали полностью. Хотя ей и требуется не менее двенадцати часов сна в день, утомление иногда сменяется бодростью. Каждое утро она принимает лекарства – витамины, травяные вытяжки, прописанные китайским врачом, и экстракт зеленых водорослей. Она ест капусту и редис и выпивает шесть литров воды в день. Она живет так, как построивший дом над самой пропастью – принимает пустяковые, наверное глупые меры предосторожности, а затем старается не думать об опасности.

До ноября Энни работала секретаршей в офисе матери Энтони Клео – исполнительного директора большого международного рекламного агентства и первой женщины в истории компании, занимавшей такую должность, высокой, уравновешенной, ширококостной, но эффектной. Клео является экспертом в области психоанализа общественного сознания, работает по пятнадцать часов в день и большую часть выходных. Как-то, описывая проект рекламы для интернетовской странички компании по продаже недвижимости, она сказала: «Такая реклама будет заставлять людей думать о старости, а они этого не хотят». Вдруг каждый начинает осознавать, что маленький мальчик, бегущий с мячом по дорожке вглубь бабушкиного сада, напоминает им про утраченное детство – проходящее время, старые сны и, наконец, умирание. Клео предложила заменить мальчика на девочку, а бабушку на старшего брата, что создаст совершенно другой подтекст. Энни хотела бы стать частичкой того, что составляет уверенность Клео в себе, свернуться клубочком в ее могущественном мире – бесконечно уступчивом и податливом пространстве.

Сама Энни находилась в бессрочном отпуске и скучала по агентству – тогда ее дни были наполнены ощущением целеустремленности и необходимости. Сейчас она живет с Клео и ее семьей в их фешенебельной квартире на последнем этаже небоскреба, выходящего на Пятую авеню. В квартире много свободных комнат. Энни действительно повезло – заболев, она вряд ли могла к кому-либо переехать. Была у нее, правда, школьная любовь, а ныне бывший муж в Сан-Диего и брат, Тодд, в Лонг Бич. Однако при последней их встрече с Тоддом, тот запер ее в шкафу и разбил о его дверцу бутылку. А ее бывший муж ударился в богоискательство.

И потом, Клео и ее мужу Джею был нужна помощница для няни, чтобы приглядывать за детьми. Они беспокоились, что миссис Тиббс будет прививать детям плохой язык и неправильное произношение. А сейчас Энни читает им книжки, играет с ними в интересные, познавательные игры, не смягчает твердое «г» в начале слова, никогда не говорит «чего» вместо «что» и не начинает предложение с «ну» в качестве предлога. Она привыкла к этому на работе. Единственная разница в том, что теперь это не производственная необходимость, а обязанность по дому, потому что квартира Клео и Джея действительно стала ее домом.

Энни уже дочитывала четвертую страницу любимой книжки Энтони «Спокойной ночи, Луна», когда раздался дверной звонок. Она пытается встать с дивана.

– Нет, – цепляется за нее Энтони. – Нет.

По вечерам он уже не такой храбрый и не отходит от нее ни на шаг.

– Я должна открыть дверь, – мягко говорит Энни. – Это может быть важно.

Однако это всего лишь племянница Клео Мишель, которая живет со своей матерью, сестрой Клео, в двух домах от них.

– Привет, – встречает ее своей яркой неискренней улыбкой Мишель. – А Клео еще нет?

Она заглядывает через плечо Энни в квартиру, как будто словам ее нельзя верить. Мать Мишель время от времени лечится в клинике от алкоголизма, и Клео беспокоится за свою племянницу. Мишель очень хорошенькая – длинноногая прекрасно сложенная блондинка. В этот вечер на ней ярко розовая кофточка и туфли на невероятно высокой платформе. В присутствии Мишель Энни кажется себе синим чулком, постной и ужасно средней – среднего роста (сто шестьдесят пять), средней внешности (небольшой нос, карие глаза и бледная кожа), среднего возраста (тридцать два), со средней грудью (второй номер). Она вспоминает, что уже два дня не принимала душ, что свитер ее скатался, а джинсы пузырятся на коленях.

– Нет еще, – отвечает она. – Если хочешь, можешь зайти и подождать ее.

– Читай! – требует Энтони с дивана.

Энни надеется, что у Мишель другие планы.

– Я не могу, еду в город, – говорит Мишель. – Просто хотела передать ей это.

Она вытаскивает конверт из толстой серебристой бумаги с золотой надписью.

– Вечеринка по случаю моего шестнадцатилетия. – И добавляет, не в силах сдержаться. – В баре «Ау».

– О-о, это будет замечательно, – говорит Энни, надеясь на уместность восклицания. Но оно выходит каким-то неестественным, учительским. – Я передам ей это.

– Спасибо, – выдыхает Мишель и опять лучится натренированной улыбкой.

Энни закрывает за ней дверь и возвращается к Энтони.

– Так, – говорит она, устраиваясь на диване. – Где это мы?

– Здесь, – отвечает Энтони, прижимается к ней плотнее, пока совсем не падает на нее, откинувшуюся на спину. Она так благодарна ему за его беспомощность.

Каждый четверг они ужинают вместе. Клео решила, что по воскресеньям и четвергам они ужинают в семь, чтобы Энтони и его младшая сестра Эден могли быть с ними за столом, а затем Клео укладывает их спать. В другие дни Клео и Джей ужинают позднее или не дома или, что еще чаще, Клео уезжает из города. В тот вечер Клео принесла домой букет розовых и оранжевых георгин, купленных в цветочном магазине на Мэдисон авеню, и Энни поставила букет в центр стола. В свете свечей лепестки георгин отбрасывают на стены оранжевые тени.

– Нам что, сегодня шеф-повар «Максима» готовил? – спрашивает Джей, оглядывая стол. – Выглядит изумительно.

Джей высок, и ему немного за сорок. По общим меркам он привлекателен, однако сквозит в нем какая-то незаконченность, как будто он никогда, даже на мгновение не испытывал боли.

Ба-ба-ба-ба, – выкрикивает со своего высокого стульчика Эден. С ее нижней губки капает слюна.

– Ты занимался сегодня со своим тренером? – спрашивает Клео, вытирая щеку Эден салфеткой. – Я думала, что у тебя занятия по понедельникам, средам и пятницам.

– Мы с Мэлом прибавили – и по четвергам тоже, – Джей тянется за стейком.

С тех пор, как он, еще до рыночного обвала, успел продать свою интернетовскую компанию за хороший, как он любит выражаться, «кусок», он занят исключительно «независимыми проектами». Сначала это были уроки игры на гитаре, затем написание книги «ноу хау» (в его случае советов о том, как продать за миллионы раскрученную тобой с нуля компанию). Сейчас его проекты состоят в основном из приведения себя в форму – уроки кикбоксинга, поднятие тяжестей, тренировки для участия в нью-йоркском марафоне. За четыре месяца с того дня, как Энни переселилась к ним, он оставил «форму» далеко позади. Его по природе незаметные мышцы отвердели и округлились под кожей, как у сильного зверя. Он мог отжать, лежа на спине, двести тридцать фунтов и пробежать до оконечности Манхэттена и обратно за двадцать минут.

– Четыре раза в неделю? – брови Клео ползут вверх.

– Что это значит? – с нажимом вопрошает Джей.

– Ничего, – отступает Клео. – Ты звонил семье Хорнби?

Вот это ловко. Джею теперь придется отвечать на вопрос. Он импульсивен, однако его легко отвлечь. Энни видела Джея несколько раз возбужденным, капризным, даже злобным, но она никогда не видела, чтобы Клео подвела невозмутимость.

– Они будут у нас в субботу, – Джей поворачивается к Энтони и ворошит его волосы. – У тебя в гостях будет твой друг – их сын Дэйви.

– Я его не люблю, – отвечает Энтони, откидываясь на своем стуле.

– Но он же твой приятель, – в голосе Джея одновременно изумление и недовольство. – Он хороший парень.

– Почему бы и нет? – в тон ему говорит Клео.

Энтони мычит и пинает ножку стола. Энни начинает замечать, что он ведет себя с Клео как-то по-другому. Менее разговорчив. Более дерзок. Энни мягко успокаивает под столом его ногу.

– На, на, на, на, на, – опять начинает выкрикивать Эден. Ее спустили со стула, и сейчас она ползает под столом. Затем она садится на полу и сует себе в рот дистанционный пульт новой стереоустановки Джея.

– Просто хлебом ее не корми – дай сунуть что-нибудь в рот, – говорит Энни и осторожно отнимает у Эден пульт.

– Ну-ну, – говорит, вставая, Джей. – Прямо как ее мамочка. Он смеется, ухватив дочь за толстенький пальчик ноги.

– Не мог бы ты передать соль, раз уж встал? – просит Клео, и нельзя угадать, слышала ли она последнюю фразу.

Энни кажется, что интимные отношения Клео и Джея необузданны и театральны одновременно. Вся эта «физкультура» Джея. И его грубые шутки. И его запах, когда он перед душем приходит на кухню к завтраку. Но это все лишь малая толика того, что Энни подозревает в Клео. Та слишком уверена в себе, слишком неуязвима, чтобы быть соблазнительной. Но когда ее отпускает, когда она с Джеем возвращается с ужина в городе или с побережья, где они плавают на яхте, в ней появляется что-то совсем неприглаженное – отвязанное физическое естество, напоминающее Энни спортсекцию в средней школе. Немного мужское. Бессовестно соблазнительное.

Когда Энни подумала об этом впервые, Клео возникла перед глазами, нагнувшаяся, со стелющимися по полу русыми волосами. Трахающаяся в собачей позе. На ней был только лифчик и пояс с резинками, пальцы широкой, бледной, какой-то безжизненной ноги были без маникюра. Все это было настолько отчетливо, что Энни не могла точно припомнить, видела ли она это в действительности. Она представляла себе Клео в ее любимых свободных ночных сорочках девчоночьего цвета и накачанного Джея, выходящего из ванной в одних черных плавках. Клео стыдливо отказывается, а Джей пускает в ход все свое уменье, чтобы заполучить минет – персонажи Дэвида Хассельхоффа, кувырканье, борцовское кино, в котором Джей наконец прижимает Клео к спинке кровати. На грани фола и смешно одновременно. И Энни потрясена тем, как ясно это отпечатывается в ее сознании.

– Не надо мыть посуду, – Клео возвращается на кухню из детской. Миссис Тоббс вымоет ее утром. Займись чем-нибудь другим.

– Я люблю мыть посуду, – говорит Энни.

– Энтони хочет, чтобы ты поцеловала его на ночь.

Энни пытается понять, что скрыто в тоне Клео. В последнее время попытки Клео почитать Энтони книжку оканчивались неудачей – он требовал Энни. Клео обычно превращала это в шутку – «а ты, Энни, оказывается лучшая мамочка, чем я». Но сейчас, на кухне, Энни чувствует, как напряжение электрическим разрядом пробегает между ними. Энни начинает нервничать – под непроницаемой внешностью Клео, как она недавно заметила, может скрываться жестокость.

– Хорошо, – Энни вытирает руку кухонным полотенцем и добавляет. – Меня немного тошнит. На самом деле это не так, но ей кажется, что эта ложь поможет исправить положение.

Спальня Энтони находится в самой глубине квартиры, напротив затемненной гостиной со стеклянными дверями, выходящими в сад на крыше, в мелкую суету города. Энтони лежит на спине, рассматривая разбросанные по потолку звезды образующие в темном небе мерцающий бейсбольный мяч.

– Я знал, что ты придешь, – он поворачивается на бок как только она открывает дверь.

– Ты ведь меня звал, правда? – мягко говорит Энни. Она садится на краешек кровати, чувствуя как его теплые ноги под одеялом толкают ее в спину.

– Темно, – говорит он. – Я хочу спать со светом.

– Почему? – спрашивает Энни. – Не надо боятся темноты – она хорошая.

– Я и не боюсь, – он перекатывается на спину. Но в голосе его нет уверенности.

– Ну и хорошо.

– А что такое «бояться»? – спрашивает Энтони.

Комната полна неразличимых предметов и дрожащих теней из сада на крыше – все живое полощется на мартовском ветру. Снизу доносится звук сирены, приглушенный расстоянием.

– Энни, – Энтони смотрит на нее требовательными глазами.

– Это просто воображение, – отвечает она. – Тебе просто кажется. Слова выходят густыми и механическими. Она концентрируется на его костлявой коленке, крепко упирающейся ей в спину.

– Ты ведь знаешь, – мягко добавляет она, когда ей удается справится со своим голосом.

Она наклоняется над ним, чтобы поцеловать его, и ее щеки оказываются в его маленьких влажных ручонках.

– Спокойной ночи, – шепчет она, но Энтони не отпускает ее.

– Спокойной ночи, – повторяет она, осторожно разжимая его пальчики.

В прихожей Клео в сделанном на заказ длинном пальто, серых широких брюках и сникерсах на платформе, которых она называет своей дорожной пижамой.

– Спит? – весело спрашивает она. У нее на уме уже другие, более важные вещи.

– Почти, – отвечает Энни.

– Лечу ночным рейсом. Вернусь в субботу днем, – она одевает серую фетровую шляпу.

– Ты что, малыш, уходишь? – из гостиной выходит Джей. В руках у него Уолл стрит джорнэл.

– Х-м-м, – улыбается Клео, поправляя шляпу. В этот момент Джей заключает ее в медвежьи объятия вместе со смятой газетой и целует. Шляпа съезжает набок.

Клео смеется и тоже целует его. Упругое – через стекло – прикосновение губ.

– Позвонишь, когда будешь на месте? – бросает через плечо Джей уже на пути в гостиную.

Клео заправляет волосы за уши и возвращает шляпу на место.

– Позвоню, – в сторону Энни летит взгляд, означающий «а что еще можно ответить». – Пожалуйста, не забудь отдать миссис Тиббс конверт, который я оставила на столе.

Энни кивает.

– Ты как? – взгляд Клео на мгновение останавливается на ее лице, в нем такая же сдержанность, что и в поцелуе.

– Нормально, – говорит Энни. – Счастливого пути.

– Не грусти, детка, – и Клео одаривает Энни сухим холодным поцелуем в щеку.

Энни выдавливает из себя улыбку и закрывает за ней дверь.

В кухне ее ждет долгожданный – первый за долгое время – глоток спиртного. Она не пила с тех пор, как ей был поставлен диагноз. В школе она по-настоящему напивалась два или три раза – и тогда наступало веселье, свобода. Она становилась шумной, чувственной и глупой – девочка, сбежавшая в драмкружок с курсов машинописи. Это было давно, когда она еще жила в Калифорнии. Она работала приемщицей в татуировочном салоне Лонг Бича, где работал ее брат. Тогда она еще мечтала поступить в школу дизайнеров, выйти замуж за знаменитость и жить в шикарном особняке. Это было перед тем, как у Тодда поехала крыша, и уж точно до того, как она переехала в Нью-Йорк.

Энни открывает бар Клео и Джея, вытаскивает бутылку Джонни Уокера и наливает себе стаканчик. Резкий неразбавленный вкус виски напоминает лекарство. Затем она возвращается на кухню, чтобы закончить с посудой. Руки ее погружены в теплую воду, внутри растекается жар алкоголя, а она пытается прислушаться к своему телу – пытается ощутить ток крови, натужное дыхание клеток. Но не чувствует ничего – даже биения собственного сердца.

– Слушай, ты чего свет не включаешь? – Джей стоит в дверях, на том самом месте, где раньше стоял его сын.

– Ох, я и забыла. – говорит Энни, но это неправда. Она сама выбрала темноту. Четкие очертания предметов отвлекают – она окружена хаосом чужих вещей.

Джей щелкает выключателем около двери, но войти не решается. Энни кажется, что он боится увидеть ее плачущей.

– Витамины, – говорит он. – Забыл принять витамины.

Энни вытирает лицо рукавом и отхлебывает из стакана.

– А тебе можно это пить, когда ты, ну,.. лечение и все такое, – Джей произносит слова «лечение» с оттенком брезгливости. Он высыпает четыре толстых, как тараканы, пилюли себе на ладонь. В дверце холодильнике целая полка занята пузырьками с цинком, витаминами А, В и С, белковым порошком и патентованными пищевыми добавками.

Они с Джеем никогда не говорили о ее болезни. Это их табу не было странным, скорее утомительным. Клео, особенно ценившая спокойствие и полагавшаяся на порядок и свое умение манипулировать людьми, всегда была арбитром в разговорах о здоровье Энни. Джей обычно делал вид, что не слушает, как будто речь шла об интимных женских подробностях.

– Он этого не понимает, – сказала как-то Клео. Реплика немного напрягла Энни. А что, собственно, он должен был понимать?

И сейчас, не глядя на нее, он возился с пакетом обезжиренного молока.

– Вот, – Энни протянула ему стакан. Он наливает молоко, и мышцы под его упругой, смуглой кожей бугрятся и опадают. И вслед за их движениями Энни чувствует, как внутри у нее что-то поднимается.

– У тебя наверное медленный пульс, – неловко выговаривает она.

– Сорок девять в покое, – светлеет Джей. – В прошлом году было семьдесят два. Можешь проверить.

Он вытягивает руку. Энни обхватывает пальцами теплое запястье. Его кровь вяло пульсирует, словно капли чернил через толщу воду.

– Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три, – громко считает Энни и сильнее сжимает запястье. Она сосредотачивается на безупречном ритме крови, протекающей по его телу, омывающей кости и мышцы – она хотела бы вобрать ее в себя, пить ее, сделать ее своей собственной. Джей, не убирая руки, озадаченно смотрит на нее. Она поднимает его запястье до уровня груди, сгибает руку в локте, наблюдая за округлением бицепса. Неожиданно ей кажется, что, прижатая к ее ключице, рука его сильно сдавливает ей шею, и ее зубы скользят по бледной, влажной, почти женской коже у сгиба локтя. Холодильник перестает шуметь, и теперь ее медленное дыхание – самый громкий звук в комнате.

– Энни, – говорит Джей, снимая ее пальцы со своего запястья. – Я думаю, тебе не мешает поспать.

– Может быть, – Энни отводит руку. Она стоит, покачиваясь около дверного косяка. Удивительно, но она совсем не смущена. Она пересекает комнату и чувствует, как Джей следит за ней взглядом.

Утром Энни готовит себе завтрак. На деревьях в Парке появились ранние почки, и весенняя земля выглядит черной и влажной. Обычно по пятницам у нее утренние визиты к доктору Тателю, однако в этот раз она записана к нему на прием в понедельник, потому что доктор уезжает из города. Небольшой сбой в расписании волнует ее – это знак того, что она вполне хорошо себя чувствует, и визит к врачу можно перенести.

За последние месяцы она научилась быть пациентом, тело ее перестало быть собственным, как будто это была не она, а прихворнувший пес или кот. Ее можно было ощупывать и колоть, и при этом она не чувствовала приговора своему телу, приводимого в исполнение чужими руками. Она могла без тошноты наблюдать, как берут у нее из вены кровь, и спокойно принимать металлический холод стетоскопа – без головокружения от мысли о биении своего собственного сердца. В конце концов она приобрела опыт. Она была в отделении неотложной помощи четыре раза вместе со своим братом до его отъезда.

– Энни, – шутил он. – Ты так наблюдаешь за работой врачей, как будто сама находишься на стажировке.

Из кухни Энни могла слышать мычание подтягивающегося на тренажере Джея. Примерно через час он появится из тренировочного зала и будет ходить по квартире, закинув руки за голову, поднимая и снова разбрасывая вокруг газеты и журналы. В одиннадцать, перед тем, как отравиться в гимнастический зал на двухчасовую тренировку, он попытается сесть за компьютер и «привести в порядок свои записи». Однако кончится все это игрой на интернетовском тотализаторе, основанном на принципах фондовой биржи.

            Собираясь на прогулку, Энни натягивает куртку и сникерсы. Она не выходила из квартиры четыре дня. На Пятой авеню ее буквально сметает поток такси, автобусов, туристов, покупателей и сборщиков консервных банок, гремящих своими тележками по неровному тротуару. На углу Парка и Шестьдесят пятой улицы японец в толстых очках пытается кормить шоколадным мороженым на палочке голубя с культей. Почти половина сгрудившихся вокруг него голубей имеют мутированные конечности – причудливые мясистые наросты или вывернутые пальцы. Энни не может смотреть на них и не может заставить себя отвернуться. Она наблюдает за тем, как они подпрыгивают по растрескавшемуся бетону, выискивая невидимые кусочки, клюют друг друга, неуклюже и яростно занимаются любовью. Почему эти жалкие существа копошатся на земле вместо того, чтобы парить над всем этим хламом и грязью в небе, где не надо бороться за крошки, рассыпаемые им стариками?

            Уже почти полдень, и Энни понимает, что становится слишком холодно и надо уходить. В свете плоского белого солнца цветущие деревья отбрасывают на тротуар зыбкие тени. Энни направляется в верхнюю часть города и вдруг с беспокойством понимает, что эта прогулка ее слишком утомила, хотя чувствует она себя в общем нормально. В это время дня тротуары оккупированы нянями с малышами и колясками. Детские сады и утренние программы для детей закончились, и теперь наступает час для ребятни младше пяти лет. Сейчас в квартире Джей занят приготовлением обеда – протеиновый коктейль, творог, цыплячья грудка и листья салата. Она представила себе его мускулы, собирающиеся в тугой комок и расслабляющиеся под ее ладонью. Толстая кожа с белесыми волосками, полнокровные, победные зеленовато-голубые вены. Миссис Тиббс вернется домой с Энтони не раньше чем через полчаса.

Энни здоровается со швейцаром Филиппом, который, как она подозревает, считает, что Клео и Джей держат ее из милости или, хуже того, что она просто их приживалка. Однако сегодня ей некогда об этом думать. Идя по белым и черным мраморным плитам холла, она чувствует себя прозрачной, как те крошечные рыбки, чьи скользкие тельца фильтруют и отражают свет, разбивая его на танцующие частички. На нижней губе и под кофточкой, где под ребра ей давит покрытый нейлоном поношенный корсет лифчика, проступает липкий пот. Предвкушение – Энни захватывает то же острое желание, которое она испытала вчера вечером.

            Лифт открывается прямо в квартиру, которая занимает половину двадцатого этажа. Квартира наполнена солнечным светом, в его лучах медленно оседают крошечные пылинки. Раздеваясь, Энни слышит из гостиной истерический голос и застывает с повисшей на локтях курткой.

            – Мишель, ты этого не сделаешь, – визгливый девчоночий голос перекрывается голосом Джея.

            – Я не сделаю? Так уж и не сделаю? Да ты вообще не знаешь, что я могу сделать. Ни хрена ты обо мне не знаешь.

            Слышится подсасывающий звук отодвигаемой двери, ведущей на крышу.

            Чувство смутного ожидания, которая она несла с собой, мгновенно взрывается внутри. Ну конечно же Джей спит с Мишель. Она что, не знала об этом? Это ее первая мысль сменяется острым желанием бежать – обратно в лифт, из подъезда, в холод улицы.

            – Черт! – кричит Джей. – Да ты что? Только не надо…

            Но Энни уже не слышит его слов, в ушах лишь его напряженный, испуганный голос. Этот голос неожиданно толкает ее вперед по залитому светом паркету. Она влетает в гостиную и видит Джея, стоящего в проеме отодвинутой двери, а за ним Мишель, у которой такой вид, будто она собирается вскочить на кирпичное ограждение террасы, доходящее ей до груди. Волосы ее собраны в пучок, и ветер размахивает им во все стороны. Она выглядит испуганной и измученной. А еще обкуренной. Энни может это распознать по своему жизненному опыту с Тоддом.

            Джей и Мишель одновременно поворачиваются, уставившись на Энни, хотя она и не помнит, чтобы что-то сказала.

            – Энни, – вырывается у Джея.

            У него растерзанное, пепельного цвета лицо, кажется, что он плачет. Энни отводит глаза. Он стоит, съежившись, у входа в свою собственную гостиную, опустошенную его собственным страхом. Стена, у которой стоит Мишель, даже не на самом краю крыши – за ней еще несколько метров гудрона и рыхлого гравия.

            Не сказав ни слова Мишель поворачивается к Джею – в расширенных зрачках новый приступ ярости.

            – Ты, наверное, и с ней спишь? Да? Трахаешь ее под самым носом у Клео. Как удобно! И даже о будущем беспокоиться не надо, скотина ты вонючая.

            – Да нет же, нет, – протестует Джей.

            Энни стоит совершенно неподвижно, готовясь принять на себя скрытый в словах Мишель удар. Но слова пролетают, не задев ее.

            Потрясенная своими собственными словами Мишель только начинает приходить в себя – ее учащенное дыхание постепенно успокаивается.

            – Я не умираю, – спокойно отвечает Энни. – Я просто жду.

Она замечает новый оттенок своего голоса. Легкое, но мощное чувство пронзает ее. Наконец-то она начинает ощущать свою собственную кровь – быстрый пульсирующий поток, скользящий по венам. И кровь эта питает ее кости и ткани, спешит от одной части тела к другой, поддерживаемая чем-то ярким, сильным и невесомым, не боящимся ни лечения, ни болезни. Как будто внутри ее открылась какая-то дверь, и теперь она может слышать все – не только биение своего собственного сердца, но и гулкие, медленные толчки в теле Джея, и бессвязный, вразнос ритм Мишель, и дикую какофонию звуков, создаваемую их тремя телами. Звуки эти совершенно отчетливы, неотрывны от их тел и теперь не имеют никакого значения.

На память приходит татуировка, сделанная ее братом, – длинный лист и его тень, охватывающие ее лодыжку. Боль такая, какой она не испытывала никогда до этого, и она корчится, закусив до крови губу и не чувствуя ничего, кроме иглы, жалящей чувствительные нервные окончания, и жжения чернил под кожей. «Это не ты, – сказал еще тогда Тодд, показывая на ее лодыжку. – Это твое тело. Перестань думать о нем хоть на минуту. Оно вернется к тебе. Позже».

– Энтони будет дома через пятнадцать минут, – обращается Энни к Мишель. – А потом Эден. До их прихода тебе лучше уйти.

Джей наблюдает за ней, стоя у стеклянной двери.

– Что это ты тут раскомандовалась? – парирует Мишель. – Ты здесь просто проживаешь. Это даже и дом-то не твой.

Однако это звучит уже не так убедительно.

– Да, не мой, но я думаю, что тебе надо сейчас уйти. Иди домой и отдохни.

Мишель глубоко вздыхает и привычным жестом откидывает волосы.

– Если я и уйду, то это будет ради нее, а не ради тебя, – обращается она к Джею. Голос ее дрожит, и она сдерживает себя, чтобы не сорваться.

– И ради несчастного Энтони, у которого такой гребаный папаша, как ты, – в несколько шагов она пересекает террасу и мимо Джея выходит в гостиную.

В ее выверенных шагах чувствуется сдержанная уверенность в себе. Она подхватывает с дивана свою кожаную куртку и, оставляя на роскошном светло-бежевом китайском ковре грязные следы, идет к Энни. Энни невольно думает о том, что уборщице Каролите придется часами ползать на коленях, вычищая из ковра грязь.

Подойдя к ней так близко, что Энни отчетливо слышен острый запах ее пота, она медлит на мгновение.

– Не давай ему даже касаться себя, – голос ее опять полон ярости. В углах ее рта маленькие капельки слюны. Еще секунда, и в вестибюле лифта хлопает тяжелая дубовая дверь.

Энни поворачивается к Джею. Тот сидит на диване, закрыв голову руками. Колени его упираются в журнальный столик. На этом диване он выглядит слишком громоздким и нескладным. Его сгорбленная спина выражает полное поражение. Неужели она могла думать, что его тело в состоянии ей что-либо предложить?

– Это совсем не то, что ты подумала, – начинает Джей. – Мишель чем-то набралась. Она расстроена, потому что…

Под взглядом Энни он замолкает.

            – Это не мое дело. И это не мой дом.

            – Конечно, это твой дом. Ты здесь живешь. Ты ухаживаешь за Энтони.

Джей переводит взгляд на террасу. В его прищуренном взгляде пустота. Энни смотрит на него, и ее заполняет осознание того, что происходит за пределами этой комнаты – в приемных покоях больниц и внутренностях машин, с помощью которых можно видеть сквозь человеческую плоть, на мокрых тротуарах и в пустынных коридорах, среди запахов нарождающихся листьев и весенней земли и жира на вентиляционных решетках кофеен, вокруг детей в Парке и верениц желтых кэбов. Осознание того, как все это просто, если посмотреть с большой высоты. Ее заполняет чувство одиночества, беспокойного ожидания и бесстрашия. В отличие от него, защищенного отменным здоровьем и богатством, она понимает, что для этого бесстрашия нужно.

Джей бросает на нее нервный взгляд. Его лицо все еще бледно и покрыто потом.

– Извини, – начинает он. – Извини за то, что Мишель…

– Ничего, – прерывает его Энни. – Это не имеет значения.

И это действительно так.

Из прихожей слышен шум открывающейся двери лифта и высокий, возбужденный голос Энтони, а затем более глухое утомленное бормотание миссис Тиббс. Через минуту словно промытый свежим воздухом и движением Энтони несется навстречу Энни.

– Это тебе, – он размахивает жестким от краски листом бумаги, от которого во все стороны летят окрашенные кусочки.

– Это я сделал, – задыхается он. – Я не знал, что ты будешь дома.

 

Чикаго, октябрь 2002 г.