01 Августа 2019

Колонка 32

Пожалуй, наиболее точной характеристикой творчества Чарльза Д’Амброзио (Charles D’Ambrosio) являются начальные строки статьи-интервью, данное им журналу Нью Йоркер (The New Yorker) в 2004 году и озаглавленного: «Не распускайте сопли – просто пишите!»:

«В эссе из своей новой книги «Шалопайство» Чарльз вспоминает свое путешествие к «истокам экологического поселения» в Восточном Остине: «Я более чем поверил в мир, в котором волшебным образом ничего не выбрасывалось, терялось или пропадало», однако в своих эссе он с точностью «до наоборот»  описывает людей, места и идеалы, которые были потеряны или оставлены: отжившие утопии и заброшенные автобусные остановки, своих собственных братьев и свои собственные противоречивые отношения с другими, а также суд над женщиной, подвергшейся всеобщему осуждению. Он изучает суицид и шизофрению как способы выживания в христианском “прóклятом доме» и российском сиротском приюте, он пробует «на зуб» китовое мясо и наблюдает за «охотой на ведьм». Эти эссе находятся на границе его собственной жизни и жизни других. Для него сложность отношений – это не просто интеллектуальная или эстетическая благость, природный умственный дар, а этическая необходимость. В его деталях – брызжущий свет и ботинки, полные острых камней – тоска и желание, и тяжелая загадочность человеческого естества, которому присуща непреходящая способность удивляться… Он просто следует этой способности, не делая попыток проникнуть в ее суть. По его собственным словам «Ответы лежат в конце цепочки слов, а не в ее начале».        

 

DRUMMOND & SON

By Charles D’Ambrosio

The New Yorker, October 7, 2002

Drummond opened the shop every morning at seven so he and his boy could eat breakfast while the first drop-offs were coming in. The boy liked cereal and sat at the workbench in back, slurping his milk, while Drummond occasionally hustled out to the curb to help a secretary haul a cumbersome I.B.M. from the back seat of a car. The front of the store was a showroom for refurbished machines, displayed on shelves, each with a fresh sheet of white bond rolled into the platen, while the back was a chaos of wrecked typewriters Drummond would either salvage or cannibalize for parts someday. There were two stools and two lamps at the workbench for the rare times when the son felt like joining his father, cleaning keys, but generally after breakfast the boy spent the rest of the day sitting behind Drummond in an old Naugahyde recliner, laughing to himself and saying prayers, or wandering out to the sidewalk to smoke a cigarette. That he step outside to smoke was the only major request Drummond ever made of his son. “Next week’s your birthday,” Drummond said. 

“Next week.” The boy finished his cereal, plunking the spoon against the empty bowl. He said, “1 think I’ll go outside.”

“How about rinsing your bowl?”

“Oh, yeah.”

“It’s raining pretty hard out.” “That’s O.K.,” Pete said, grabbing a broken umbrella he’d found in the street, a batty contraption of bent spokes and I tom black fabric.

A clear-plastic curtain separated the two parts of the store, and Drummond kept a careful eye on his son from the bench. Drummond had acquired sole ownership of the business after his father died of emphysema, and he still remembered those last months beside him on the bench, the faint whisper as the c plastic tube fed the old man oxygen. He knew the tank was pumping air through his dad’s nose and into his lungs, but day after day it sounded as though the life were leaking out of him. The elder c Drummond had just cleaned his glasses] with a purple shop rag and nudged them I back on the bridge of his nose when he died, and it was as if, for a lingering moment, he were looking over the workbench, among a lifetime’s clutter of keys and type bars, dental tools and unraveling ribbons, for his last breath.

Shortly after his dad died, Drummond had started bringing Pete to the shop, and he sometimes guessed that his wife, free of the boy for the first time in years, had discovered she liked living without the burden. She had hinted as much in a letter he recently received, postmarked from her new address in Portland, suggesting that he meet with a social worker to discuss “the future.” He missed his wife tremendously when he opened the envelope and saw the beautiful loops of blue cursive running across the page. He hadn’t written back yet, because he wasn’t sure what to say to this woman whose absence rendered his life so strange. They had eloped during his senior year at West Seattle High, and this would have been their silver anniversary. Without her he felt lonely, but he wasn’t angry, and he wondered if their marriage, after twenty-five years, had simply run its course.

The sheets of white paper in the ~ twenty or so typewriters on display waved in unison when Pete opened the door after smoking his cigarette.

“Now is the time, now is the time, now is the time,” the boy said, sweeping along the shelf and inspecting the sheets.

“You want to do some keys?” Drummond asked.

“Not now,” Pete said, sitting in his brown recliner.

Drummond wore a blue smock and leaned under a bright fluorescent lamp like a jeweler or a dentist, dipping a Q-Tip in solvent and dabbing inked dust off the type heads of an Olivetti Lettera 32. The machine belonged to a writer, a young man, about Pete’s age, who worked next door, at La Bas Books, and was struggling to finish his first novel. The machine was a mess. Divots pocked the platen, and the keys had a cranky, uneven touch, so that they punched through the paper or, on the really recalcitrant letters, the “A” or “Q” stuck midway and swung impotently at the empty air. Using so much muscle made a crescent moon of every comma, a pinprick of every period. Drummond offered to sell the young man an identical Olivetti, pristine, with case and original instruction manual, but was refused. Like a lot of writers, as Drummond had discovered, the kid believed a resident genie was housed inside his machine. He had to have this one. “Just not so totally fucked up,” he’d said.

Hardly anybody used typewriters these days, but, with the epochal change in clientele brought on by computers, Drummond’s business shifted in small ways and remained profitably intact. He had a steady stream of customers, some loyally held over from the old days, some new. Drummond was a good mechanic, and word spread among an emerging breed of hobbyist. Collectors came to him from around the city, mostly men, often retired, fussy and strange, a little contrary, who liked the smell of solvents and enjoyed talking shop and seemed to believe an unwritten life was stubbornly buried away in the dusty machines they brought in for restoration. His business had become more sociable as a growing tribe of holdouts banded together. He now kept a coffee urn and a stack of Styrofoam cups next to the register, for customers who liked to hang out. There were pockets of people who warily refused the future, or the promise or whatever it was computers were offering, and stuck by their typewriters. Some of them were secretaries who filled out forms, and others were writers, a sudden surge of them from all over Seattle. There were professors and poets and young women with colored hair who wrote for the local weeklies. There were aging lefties who made carbons of their correspondence or owned mimeographs and hand-cranked the ink drums and dittoed urgent newsletters that smelled of freshly laundered cotton for their dwindling coteries. Now and then, too, customers walked in off the street, a stream of curious shoppers who simply wanted to touch the machines, tapping the keys and slapping back the carriage when the bell rang out, leaving a couple of sentences behind.

Drummond tore down the old Olivetti. While he worked, he could hear his son laughing to himself

“What’s so funny?” Drummond asked.

“Nothing,” the boy said. “You always say ‘nothing,’ “Drummond said, “but you keep on laughing. I’d sure like to know for once what you find so funny all the time.” The boy’s face hadn’t been moved by a real smile in years, and he never cried. He had been quite close to Drummond’s father – who doted on his only grandchild – but the boy’s reaction at the funeral was unreadable: blanker and less emotional than a stranger’s would have been, who at least might have reflected selfishly on his own death, or the death of friends, or death generally, digging up some connection. On the short drive there, Pete had sat slumped in his seat, staring out at the rain-swept, gray city, laughing.

“What are you laughing at?” Drummond had asked.

“Nothing.”

Drummond pressed the boy: On such a momentous day, the laughing had got to him.

“Tell me,” he’d said impatiently.

“I just start to laugh when I see something sad,” Pete had said.

“You think it’s funny?”

“I don’t think I find it funny. But I laugh anyway.”

“Some of these are crooked as hell,” Drummond said now, gently twisting the “T” with a pair of needle-nose pliers. “They’ll never seat right in the guides, even if I could straighten them out. You see that?” He turned in his stool and showed the boy the bent type bar, just as his father had shown him ages ago. “Not with the precision you want, anyway. A good typewriter needs to work like a watch.” The boy couldn’t carry his end of a conversation, not even with nods of feigned interest. His moods were a kind of unsettled weather, either wind-whipped or stormy with crazy words or becalmed by an overcastting silence. His face, blunt and drawn inward, was now and then seized by spasms, and his body, boggy and soft, was racked by jerky, purpose- less movements. He wore slipshod saddle shoes that had flattened and grown wide at the toes like a clown’s, collapsing under his monotonous tread. His button-down blue oxford shirt and his khakis were neatly pressed; Drummond ironed them every morning on a board built into a cupboard in the kitchen. He spritzed them as he’d seen his wife do, putting an orderly crease in slacks that were otherwise so deeply soiled with a greasy sheen that he was never able to wash the stain out.

“I think I’ll go outside,” Pete said.

“You sure smoke a lot,” Drummond told him.

“Am I smiling?”

He wasn’t, but Drummond smiled and said that he was.

“I feel like I am inside,” Pete said.

It was a gray Seattle day. There was a bus stop in front of the shop, and often the people who came in and browsed among the typewriters were just trying to escape the cold. A big, boxy heater with louvered vents hung from the ceiling on threaded pipe, warmly humming, and wet kids would gather in the right spot, huddled with upturned faces under the canted currents of streaming heat. Drummond let them be. He found the familiar moods and rhythms satisfying, the tapping keys enclosed in the larger tapping of the rain. Almost everyone who entered the shop left at least a word behind-their name, some scat, a quote. Even kids who typed a line of gobbledy-gook managed to communicate their hunger or hurt by an anemic touch or an angry jab. The sullen strokes of a stiffly pointing finger, the frustrated, hammering fist, the tentative, tinkering notes that opened to a torrent as the feel of the machine returned to the hand-all of it was like a single line of type, a continuous sentence. As far back as Drummond could recall, he’d had typewriter parts in his pockets and ink in the crevices of his fingers and a light sheen of Remington gun oil on his skin. His own stained hands were really just a replica of his father’s, a version of the original he could still see, smeared violet from handling silk ribbons, the blunt blue- black nails squeezing soft white bread as the first team of Drummond & Son, taking a lunch break, ate their bologna- and-sweet-pickle sandwiches on Saturday afternoons. A rosary of maroon beads dangled between the boy’s legs, faintly ticking, as he rocked in his recliner. A silent prayer moved his lips. “Jesus Christ was brain-dead,” Pete said. “That’s what I’ve been thinking lately:”

Drummond turned on his stool.

“Sometimes your illness tells you things, Pete. You know that.” The smutted skin on the boy’s hands was cracked and bleeding. “You need some lotion,” Drummond said. Dead flakes sloughed to the floor, and a snow of scurf whitened the boy’s lap. “You like that Vaseline, don’t you?”

The boy didn’t answer.

“You know I worry;” Drummond said. “Especially when I talk about God.”

“Yeah, especially.”

“You believe.”

“I do,” Drummond said, although of late he wasn’t sure that was true. “But that’s different.”

“There’s only one true God,” the boy said.

“I know.”

“I was thinking of writing a symphony to prove it.”

“You want some classical?” Drummond asked, reaching for the radio knob.

“Don’t,” Pete said.

“O.K., O.K.”

“I’d show how many ways, how many ideas all lead to one idea. God. I’d get the main structure, and jam around it. The whole thing could be a jam.”

Drummond futzed with the novelist’s machine while he listened to the boy: The old platen’s rubber, cracked and hard as concrete, was partially responsible for chewing up the paper and shred- ding the ribbons. Pressing his thumbnail into a new one, Drummond found that it was properly soft and pliant, in near- mint condition, and he began pulling

out the old platen. Drummond had been one of those kids who, after taking apart an old clock or a radio, actually put it back together again, and his satisfaction at the end of any job still drew on the pleasure of that original competence.

“I’d rather record on a computer,” the boy continued. “Instead of a static piece of stuff, like an album, you go right to the people, right into their brain. You can do that with a computer.”

“You remember about your visitor?”

“Yeah.”

“Today is going to be a little different,” Drummond said. “We’re not going to Dunkin’ Donuts right away.”

“I like the Dunkin’ Donuts,” Pete said. “I know you do.” Drummond took a deep breath and said firmly, “Today we’re doing things just a little different from normal. You’re having a visitor.”

“Who?”

“She’s a nice lady, and she wants to ask you some questions.”

“I think I’d like to become a baker.”

“What happened to being a janitor?”

“Maybe a janitor at a bakery.”

“Now you’re thinking.” Drummond turned on his stool and looked his son in the eye. “Remember how Mom used to bake bread?”

“No,” said the boy.

“No?” Drummond absently cleaned ink from a fingernail with the blade of a screwdriver. “Of course you do. She’d put a damp towel over the bowl, and you’d sing to her. She used to tell you that it was your singing that made the dough rise, remember?” Drummond turned back to his work- bench and listened to the rain, and to the boy praying and telling the beads. The wall in front of his bench was covered with pinups of writers posed beside their typewriters. Drummond wasn’t particularly well read, but he knew a lot about literature through the machines that made it. This knowledge was handy in selling a Royal Quiet De Luxe to an aspiring writer whose hero was Hemingway, or a Hermes Baby Rocket to a Steinbeck fan. A curiosity he’d never been able to figure out was that many of these writers didn’t really know how to type. They hung like vultures over their machines, clawing at the keyboards with two fingers and sometimes a thumb, and while they were often hugely prolific, they went about it desperately, hunting and pecking, as though scratching sentences out of the dirt. Given their technique, it was a miracle some of them man- aged to say anything. An editorialist for the Seattle Times told Drummond that he just sat there and hit the machine until, letter by letter, it coughed up the words he wanted. Even Michener, a man Drummond had read and esteemed highly, in part for having typed more than anyone on earth, except perhaps a few unsung women from the bygone era of the secretarial pool, was a clod at the keys.

“You had a really good voice,” Drummond said.

At twenty-minute intervals, the sidewalk filled and then emptied, the shop window blooming with successive crops of black umbrellas as buses came and went. The hour for the appointment with the social worker approached, and Drummond found that he could no longer concentrate. He rolled two sheets of paper into the novelist’s Olivetti, typing the date and a salutation to his wife, then sat with his elbows on the work- bench, staring. He wondered if he should drop “Dear” and go simply with “Theresa, “keeping things businesslike, a touch cold. Whenever Drummond opened a machine, he saw a life in the amphitheatre of seated type bars, just as a dentist, peering into a mouth for the first time, probably understood something about the person, his age and habits and vices. Letters were gnawed and ground down like teeth, gunked up with ink and the plaque of gum erasers, stained with everything from coffee to nicotine and lip- stick, but none of his knowledge helped him now. Drummond wanted to type a letter and update his wife, but the mechanic in him felt as though the soul of what he had to say just wasn’t in the machine. He looked at the greeting again and noticed that the capital “T” in his wife’s name was faintly blurred. That sometimes happened when the type bar struck the guide and slipped sideways at impact, indicating a slight misalignment.

Drummond had been expecting a rendition of his wife, but the woman who walked in the door shortly after noon was nothing like Theresa. She couldn’t have been much older than Pete, and she wore faded jeans and a soft, sloppy V-neck sweater with the sleeves casually bunched up on her elbows. Her hair was long, and her eyes were gray, and her nose, though small, was bulbous. Drummond offered her a stool at the back of the shop and brought her a cup of coffee.

So, Peter, I’m from Keystone,” she said. “A halfway house in Fremont.”

Pete squirmed in his recliner, rubbing his hands over the thighs of his soiled khakis.

“Nothing’s been decided,” Drummond assured the boy:

“Do you have many friends?” the social worker asked.

“No,” Pete said.

“No one you see on a regular basis?”

The boy reached for the crumpled pack of cigarettes in his shirt pocket and then picked up his rosary beads instead. The long chain trembled in his trembling hands, and his mouth made smacking noises, as though he were slopping down soup.

“When I talked to your father, he said you were in a day program several years ago. Did you enjoy that?”

“It was O.K.”

“I think I’II go outside.”

“No,” Drummond said. “Stay here and talk to the lady: She only has a few questions, and then we’re done.”

The copper cowbell above the shop door clattered, and the sheets of paper in the typewriters waved and rustled, giving off the slight, dry whisper of skittering leaves. Drummond half listened to the tapping keys and the ringing bells and the ratchet of the returning carriage until the cowbell clanged dully a second time as the customer left. In the ensuing quiet, the sound of his boy working the polished rosary beads between his rough, scaly fingers distracted Drummond from the social worker’s questions. The cowbell clapped a third time. A young mother was trying to ease a tandem carriage across the threshold without waking her twin babies. Drummond excused himself and went to help lift the front axle over the bump.

“My husband would love that,” the woman said. Mindful of her babies, spoke in a soft voice. “What is it?”

“That’s a Remington Streamliner,” Drummond said.

“Do you mind if I give it a try?”

“No, go right ahead.”

He set the machine on a desk and held a chair for the woman. Perhaps the new world computers had taught people timidity, schooling them in the possibility or threat of losing a thing irrevocably with the slightest touch. This woman’s hand pressed the “H” so tentatively that the type bar fell back with an exhausted plop before it reached the paper.

“Go ahead,” Drummond said. “Give it a good, clean stroke. You won’t hurt it. With a manual typewriter you want a little bounce. You can put your shoulders into it.

“Now is the time for all good men now is the time,” the woman typed on the black lacquered machine, and when the bell rang out, happily ratifying what she’d written, she squealed and clapped her hands.

“This is the most beautiful type writer I’ve ever seen,” she said. “It’s so – so noir! It’s got Hollywood written all over it.”

“It’s prewar,” Drummond said. “The Second World War, I mean. What’s your husband do?”

“He’s a lawyer,” the woman said. “But he’s got that midlife thing going on and wants to try his hand at screenplays. He’s got lots of stories from his days as a public defender. His birthday’s coming up, and I just know he’s going to be depressed.”

“Hold on,” Drummond said, walking back to his workbench. He pulled a photo off the wall.

“If your mind’s too great for you,” Pete was saying, “you should just let God take it. That’s what Christ did. He was brain-dead. He never thought on his own.”

“I’ve never heard that before,” the social worker said.

Drummond took the photograph and, somewhat chagrined at the wacky course the interview was taking, returned to the showroom. “That’s Raymond Chandler,” he said. Chandler wore large owlish glasses and sat with a pipe clenched between his teeth, in a bungalow on the Paramount lot. A sleek, gleaming Streamliner rested on his desk.

The woman ran a slender hand lovingly over the polished casing, as though it were the hood of a car. Drummond told her the price, expecting her to balk, but instead she gave the machine a pat, ticking her wedding band against the metal, and then brought out a check- book, and paid for the machine, also purchasing extra ribbons, a bottle of White-Out, and a foam pad.

“It’s just too perfect,” she said. The typewriter was added, like a third sleeping baby, to the carriage.

Drummond helped the woman over the threshold again and watched her go. All the young mothers these days were so lovely in a casual, off- hand way. Drummond still dressed like his father, who had always worn a shirt and tie under his smock, as though his job were on a par, in dignity and importance, with the work of a doctor.

Drummond returned to his son and the social worker.

“If I let God take my brain, I’d be laughing. I’d know where I was going.”

The woman wrote something on a clipboard, which was beginning to crawl with tiny, antlike words.

“Where would you be going?” she asked.

“I’d be going down.” “

“Down?”

“I’m trying to figure my brain. What it wants me to do. I think to go down, but I can’t figure out what it’s good for. It’s too much for me.” Pete’s lips smacked grotesquely, and he stood up. “I think I just want to be a son,” he said. “Not a god.” His elbow jerked involuntarily. “I have to go to the bathroom.”

The boy vanished into the back of the shop. Drummond turned to the social worker, whose long straight hair framed a lovely, plain face.

“Is that typical?” she asked. “That kind of talk?”

Drummond sat on his stool. “Yeah,” he said. “And the dyskinesia?”

Drummond nodded – tardive dyskinesia. Half the words he needed to describe his son he couldn’t spell, and all of them sounded as fantastic and as far away as the Mesozoic monsters he had loved so much as a child. He remembered paging through “The Big Golden Book of Dinosaurs.” The illustrations were lurid, and the narrative encompassed the soupy advent and sad passing of an entire world. Now his boy was the incredible creature, and Drummond’s vocabulary had become lumbering and dinosauric, plodding with polysyllables.

When the boy returned, he announced that he’d looked in the bathroom mirror and couldn’t see any love in his eyes. Without saying goodbye to the social worker, he picked up his broken umbrella, tapping the chrome spike across the carpeted floor on his way outside to smoke.

“Are you a believer?” Drummond asked.

“No,” the young woman said.

“He suffers,” Drummond said. “The suffering-“

The woman nodded. Drummond told her how the boy saw faces disintegrate before his eyes; the faces fell to pieces, then disappeared, leaving a hole. He told her how, in the early days of the illness, they’d taken the beloved family dog to the pound because it was talking to Pete and could read his mind and Pete was afraid the dog would tear him apart. Last week it was the shop radio, an old Philco that had been his father’s – they couldn’t listen anymore. When the announcers laughed, Pete thought they were laughing at him. They would say exactly what he was thinking, predicting his thoughts. Last week the boy was so afraid that he’d only walk backward in public, convinced that someone was following him. He stumbled in reverse up the steps of the bus, and walked backward down the aisle. Drummond said, “It’s Friday, so, what-Wednesday night, I guess, he smelled burning flesh in the house. I always check on him before I go to bed, just to make sure he’s O.K” He sighed. “When I went in that night, he had raw eggs all around his bed. So I thought it was time to call you.”

“You said your wife is gone?”

“I think so,” Drummond said. Even though he knew the interview was over, he let the matter drift because he was uncomfortable with sympathy. “If anything happened to me,” he said, “I don’t know – “

“That’s got to have you worried,” the woman said. She was very professional and understanding, and Drummond realized how little conversation he’d had since his wife left. The interview, though, was a botch. When the social worker mentioned a waiting list, ha1fl1eartedly, Drummond saw that his growing need for help was exactly the thing that disqualified him from getting help from this woman.

“These things don’t really bother me,” he said feebly. “Because – because I understand him, you see.”

Drummond taped a sign on the door and locked the shop. He and the boy walked to the drugstore in the rain. Pete twirled his ragged, useless umbrella over their heads.

“I decided against a halfway house,” Drummond said.

“You have to forsake me,” the boy said. “I see that eventually happening.”

“You don’t see, not if that’s what you think.”

“Maybe I just see better. I’m like a prophet. And you’re sort of unevolved.”

“O.K.,” Drummond said. “All right, maybe. I’m unevolved. Sure.”

They picked up a bottle of hand lotion, and Pete tried on a pair of glasses. The gold-rimmed frames sat cockeyed on his nose, and the left lens was stamped with the manufacturer’s name: Opti-Vision. Pete looked longingly at himself in the mirror, blinking his green eyes. Drummond wasn’t sure whether to dissuade him; from a distance the boy, bespectacled, looked oddly more balanced, his elusive, deranged face suddenly pulled into focus.

“You don’t really need glasses,” Drummond said.

“I do.”

“Your eyes were fine last time we had them checked.”

Pete said he wanted these glasses, these, with the gold frames, so that people would see the love. In the end, it was only another of the seemingly endless list of lunatic errands Drummond had grown accustomed to, and he gave up, and paid for the glasses. They stepped next door and bought their usual lunch of doughnuts, of crullers and old-fashioneds, from the Greek. Drummond was still wary of the Greek, since the day, several months ago, when he’d asked Pete, rather loudly and obviously playing to an audience, if he wanted the psycho special. Drummond had been standing right beside Pete, but the Greek hadn’t realized they were together. Pete’s illness chipped away at the family re- semblance, and people often took them for strangers. The Greek had apologized, and Pete had forgotten the incident – if, indeed, he’d ever noticed it- but the day lingered in Drummond’s mind, a slight defensive hitch, every time he walked through the door of Dunkin’ Donuts.

“I love Seattle,” Pete said, as they started back to the shop. He held the tattered umbrella in one hand and the white sack of doughnuts in the other. “I think Seattle’s one of the most happening places on the face of the globe at this point in time. I’ve never met so many movie stars – this is where it’s at. Literally, one of the hot spots of the nation is Seattle, U.S.A.” He looked at his father through the rain-beaded, fogged lenses of his new glasses, which hung askew on the tip of his nose. “Just the other day, I ran into John Denver in the street. I said, ‘Oh, John, I’m writing an album and mailing it to you. It’s called “Donuts.” ‘ “

Drummond let the conversation blow away in the rain. He hooked his arm through his son’s and hurried him on, but Pete shrugged him off People glanced sideways at the two men as they made their strange way down Second Avenue. The boy’s umbrella was a blasted tangle of snapping fabric and flailing spokes. Drummond’s smock flew out behind him. He lowered his head against the wind and the rain and the faces. His fondest boyhood memories were of walking down this same street with his father, strolling and waving, as if the elder Drummond were the mayor of the avenue. Now his father was dead and he was the father, and this was his son.

“I love finding stuff in the street. Like this umbrella. . . “The boy lurched along, planting each foot directly in front of the other. “I went to a sculpture show. That’s what the umbrella’s all about. It didn’t occur to me until I was walking up the street and it broke. I knew it was going to break, but I didn’t know what I would do with it after. Then I thought, A sculpture. Of course. A sculpture. What else? I call it ‘Salvador.’ After Salvador Allende, the city Salvador, and Salvador Dali. It’s a triumvirate piece of sculpture. Covering all three bases.”

About a block from the shop, as they were crossing Bell Street, the boy knelt down in the intersection. He took up a storybook prayer posture, bent on both knees, his hands folded together in the shape of a candle flame and his head solemnly bowed with his lips touching the tips of his fingers. The sack of doughnuts split open in the rain, and the umbrella skittered away in the wind. People paused to look down at the odd penitent praying in the crosswalk. Drummond saw a shiny patch on the asphalt turn from red to green, and then a few cars drove around, slowly; On either side of the crosswalk, a waiting crowd of pedestrians jostled one another at the curb for a view, and Drummond had a familiar, passing urge to explain. It seemed the boy would never get up, but then suddenly he made the sign of the cross, rose, and resumed walking, contemplatively, toward the shop.

They had not made much progress when the boy again fell to the sidewalk, again crossing himself and praying, the whole thing repeated like a liturgical rite, as if the boy were kneeling for the Stations. A moment of prayer, the stream of people parting, the stares so blank they seemed to Drummond like pity or hatred. Then the boy rose and picked his way cautiously along a fixed, narrow path and then dropped again to the sidewalk, like a supplicant. Drummond knelt down with his son, and implored him to get up. The boy’s glasses were gone, and his thin, oily hair was pasted flat on his scalp. Drummond’s long smock, saturated, clung darkly to his back. Pete rose again and put his foot down on a seam in the concrete and followed the cracked path and again began praying. Women in the beauty salon next to the shop watched at the window as Drummond knelt beside his son in the rain. He tried to hoist him up by his armpits, but the boy was a heavy deadweight. He lugged him across the sidewalk, heaving him a few feet at a time, until they made it safely to the shop door.

Inside, Drummond snipped the twine on a new bundle of shop rags and began drying the boy off He wiped his hair and ran the rag down his neck. He unbuttoned his shirt and towelled off his arms and chest, surprised, as always, to see the boy so hirsute. Drummond used to bathe him as an infant in the kitchen sink. He remembered the yellow curtains Theresa had sewn, and the steamed window and the sill with the glossy green leaves of potted ivy. Drummond tried to bring back the feeling of those early winter twilights at the sink, he and the boy reflected in the window. He piled the wet rags, one after an- other, on the workbench, and when the boy was dry he said,’ “We’re going to close up.” Pete nodded.

“Today’s not working out,” Drummond said. “Some days don’t.”

“My glasses,” the boy said.

“O.K,” Drummond said. “O.K” He sat the boy in the recliner and went out to the sidewalk. Someone had stepped on the glasses. Drummond stared, mystified, at the empty gold frames glinting in the rain. The lenses had popped out. Back at his workbench, he tweaked the bridge of the glasses until it returned to its symmetrical curve and then he gently pressured the right earpiece down so that it was again parallel with the left. He ran a bead of glue around the frames and inserted the lenses, wiping them clean with a cloth diaper. “That’ll do you,” he said, handing them to Pete. Drummond pulled out a pocket comb and neatly parted the boy’s thinning hair and swept it back from his face. When the boy looked up at his father, faint stars of fluorescent light reflected off the glasses.

“Do your job now,” he said.

“I think I’ll go outside,” the boy said.

“Please,” Drummond said under his breath. “Do your job first.”

Pete began pulling the old paper from the typewriters. He stacked the sheets in a pile, squaring the edges with a couple of sharp taps against the counter. Then he fed blank sheets of paper into patens, return the carnages, and hit the tab buttons for the proper indentations, ready for a new paragraph, ready for the next day.

Drummond was nearly done with the Olivetti. He found the nameplate he needed -“Olivetti Lettera 32” – and glued it in place. He squeezed a daub of car wax on the cloth diaper and wiped down the case, drawing lustre out of the old enamel. He called the bookstore and told the kid that he was closing shop but his typewriter was ready.

While Drummond waited straightened up his workbench. The blank letter to his wife lay there. He crumpled the empty sheet and tossed it into the wastebasket.

When the kid came over, he could hardly believe it was the same machine. He typed the words everyone typed: “now is the time for all good men to come to the aid of their-“

“Is it ‘country’ or ‘party’?” he asked. “I see it both ways,” Drummond said.

He wrote up a sales slip while the kid tapped the keys a couple of times more and looked down doubtfully at the machine. There was something off in its rightness and precision an old and familiar antagonism gone, a testiness his fingers wanted to feel. He missed the adversity of typing across a platen pitted like a minefield, the resistance of the querulous keys that would bunch and clog. Drumond had seen this before. The kid wasn’t ready to say It yet, but half of him wanted the jalopy touch of his broken Olivetti back.

“It’s different, ” he said.

“What’s the plot of your novel?” Drummond said.

“It’s hard to explain,” the kid said.

“Well, is it sci-fi?” he asked. “Romance? Detective thriller?”

Somewhat snobbily, the kid said, “It doesn’t really fit any o those categories.”

Drummond said “Take the machine back and monkey with it. See how it feels. Give yourself some time to get used to it.”

“I don’t know, ” the kid said.

“Look,” Drummond said. “I kept all the old parts. I could restore it back to broken in ten minutes. Or if you don’t like the way it works just throw it on the floor a few times. But first give it a fair chance.” He pushed the handwritten bill across the counter.

“Can I pay you tomorrow? It’s been a slow day.”

“Sure,” Drummond said. “Tomorrow.”

Drummond and the boy boarded the bus and took their usual seats on the bench in back Drummond wore an old snap-brim hat with a red feather in the band and a beige overcoat belted at the waist. He pulled a packet of salted nuts from the pocket, sharing them with the boy as the bus made its way slowly through the rush hour. His wife had taken their old green Fiat wagon, and Drummond sometimes wondered if he was supposed to feel foolish, letting her keep it. But he didn’t really mind riding the bus, and during the past few months he and the boy had settled into a routine. They ate a snack and read what people had written during the day, and then, crossing the West Seattle bridge, the boy would time the trip home, praying and telling the decades of his rosary.

“You want some?” Drummond asked, holding out the small red box of raisins the boy liked. The boy shook his head indifferently, and Drummond slipped the box back into his pocket.

The boy pulled out of his pockets the sheets of paper he’d taken from the typewriters. For the most part the sentences were nonsensical, the random crashing of keys, or the repetitive phrases people remembered from typing classes. But some were more interesting, when people typed tantalizing bits of autobiography or quoted a passage of meaningful philosophy:

The boy slumped against the window and shuffled through the fluttering sheets, while Drummond, looking over his shoulder, followed along.

“Now is the time for all good men.” “The quick brown fox jumped over.”

“God is Dead.”

“zrtiEN soina;ldu? / ng;’ a!”

“Tony chief Tony Tony.”

“Now is the time now.”

“Jaclyn was here.”

“???????????!!!!!!!”

“That interview didn’t work out so great,” Drummond said. The bus rose, crossing over the Duwarnish River. A ferry on the sound, its windows as bright as ingots of gold, seemed to be carting a load of light out of the city, making for the dark headlands of Bainbridge Island. Drummond wondered if the boy would like a boat ride tomorrow, or maybe even to go fishing. His father had kept his tackle as meticulously as he had kept his typewriters, and it was still stored with his cane rod in the hall closet. After a trip to Westport or a day on the sound, his father had sharpened his barbs with a hand file and dried and waxed the spoons and aught-six treble hooks until they shone as brightly as silverware. No- body Drummond had ever known did that. Even now, a year after the old man’s death, his gear showed no sign of rusting. Drummond opened the bottle of lotion and squeezed a dollop into his palm. The lotion was cold, and he massaged it between his hands until it warmed to the touch.

“Give me your hand,” he said to the boy.

He rubbed the boy’s hands, smoothing the dry, dead skin between his fingers, feeling the flaking scales soften between his own hands. “Your birthday’s Monday,” Drummond said.

Pete laughed. “Any idea what you’d like?”

“No, ” the boy said.

Theresa would probably call home on Pete’s birthday. She’d always been good that way, calling or writing nice thank-you notes to people. For months Drummond had expected his wife to have a realization, although he was never sure what she’d realize. When they had eloped during his senior year – her sophomore – she was six months pregnant and beginning to show. She had never had a real honeymoon or even, she had told him bitterly, a real life. The boy had been a tremendous, bewildering amount of work for a girl of sixteen. Drummond supposed that at forty-one she was still a young woman. Now that she was gone, he found most of his social life at church. He was in charge of the coffee urn, and picked up pastries from a bakery on California Avenue whose owner was an old crony of his father’s. He enjoyed the hour of fellowship after Mass, mingling with people he’d known all his life, people in whose aging faces he still recognized the shortstop from Catholic Youth ball or the remnant of a former May Day queens smile. There was one particular lady he thought he might consider asking out on a possible date when the time was right.

The rain falling against the roof of the bus and the warm amber light inside were familiar. Drummond capped the lotion and put the bottle away. He checked his watch. He wanted to stop by the corner store before it closed; he needed to pick up a frozen pizza and some pop and ice cream for dinner. As the bus wound around A1ki Point, he looked again at his watch, a Hamilton pocket model, railroad grade, which he wore on a silver fob slipped through his belt. Resting in his palm, it had that satisfying heft well-made things often have, the weight falling just right. It had been his father’s, and before that had belonged to his grandfather, an engineer for the old Great Northern. They’d never had to change the initials on the case, and the center wheel traveled four thousand miles, round and round, in the course of a year. His grandfather had told him that and now Drummond often saw the image of the elderly frail man as he wound the stem in the morning.

“Tomorrow’s Saturday,” he said. “I’ve got some catching up to do.”

“But Monday,” he said, “I’ll take the day off. How’d you like that? We’ll do something, just me and you.

“You’ll be twenty-five years old.

“Twenty-five years,” he said.

Almost by way of acknowledgment, the boy nudged his glasses up the bridge of his nose. Drummond took off his old snap-brim hat and fitted it on the boy’s head. His face, reflected in the yellow glass, had already faded into its cryptic and strange cloister. His heavy purple lips were shaping the words to a prayer, and the rosary was ticking in his lap as the maroon beads, one by one, slipped through his fingers.

“I love you,” Drummond said, expecting the boy to laugh, but he only rested his head against the seat and looked out the window at the gray city going by.

 

Чарльз Д’ Амброзио

 ДРАММОНД И СЫН

Драммонд открывал мастерскую каждый день в семь, и они могли завтракать с сыном, уже принимая первых посетителей. Мальчик любил овсянку с молоком, которую, чавкая, поглощал, сидя на столе в рабочей комнате, пока Драммонд выскакивал время от времени на тротуар, чтобы помочь секретарше вытащить с заднего сиденья громоздкую «ай-би-эмешку». Входная дверь мастерской вела в демонстрационную комнату, в которой на полках были расставлены отремонтированные пишущие машинки – каждая со вставленным в каретку чистым листом белой бумаги. Задняя комната была завалена разбитыми машинками, которые Драммонд восстанавливал или окончательно разбирал на запасные части. У рабочего стола с двумя лампами стояли два высоких стула на случай, если у сына возникало желание присоединиться к отцу и почистить клавиши, однако, позавтракав, он проводил большую часть дня, сидя на старом откидывающемся кресле, смеясь самому себе и читая молитвы. Иногда он выходил на тротуар, чтобы затянуться сигаретой. Курить на улице было единственным требованием Драммонда сыну.

– На следующей неделе твой день рождения.

– На следующей неделе, – мальчик управился с овсянкой и теперь стучал ложкой о тарелку. – Пойду-ка я на улицу.

– А как насчет помыть тарелку?

– Ах, да.

– На улице льет как из ведра.

– Ну и пусть, – Пит подхватил сломанный зонтик, найденный им на улице, – немыслимое месиво из погнутых спиц и лохмотьев черной ткани.

Мастерская делилась на две части куском прозрачного полиэтилена, так что Драммонд, сидя за рабочим столом, мог всегда видеть своего сына. Драммонд получил мастерскую в свою полную собственность после того, как его отец умер от эмфиземы, и он до сих пор помнил эти последние месяцы за рабочим столом рядом с ним, слабеющее шипение кислорода из трубки при каждом вздохе старика. Он знал, что воздух подается в легкие отца из кислородной подушки через ноздри, но ему казалось, что это жизнь с каждым днем просачивается наружу из его тела. Старик Драммонд успел только протереть очки кусочком ветоши и снова водрузить их на переносицу – это все, что он успел сделать перед смертью, когда, как будто замешкавшись, оглядел в последний раз рабочий стол, вечно заваленный клавишами и литерными рычагами, зубоврачебным инструментом и клубками пишущей ленты.

Вскоре после его смерти Драммонд стал приводить Пита в мастерскую и иногда ему приходило в голову, что его жена, освободившись от мальчика в первый раз за многие годы, открыла для себя все прелести свободной от ноши жизни. Ее недавнее письмо, помеченное новым адресом в Портленде, было полно намеков и предложений типа того, что он должен встретиться с работником социального обеспечения и обсудить с ним «будущее». Когда он открыл конверт и увидел прекрасные изгибы синего курсива поперек листа, он почувствовал щемящую пустоту. Он все никак не мог собраться написать ответ, поскольку не мог представить себе, что он скажет этой женщине, чей уход так странно обесцветил его жизнь. Они сбежали от родителей и тайно расписались, еще когда он заканчивал в Сиэтле среднюю школу, и в этом году могла бы быть их серебряная свадьба. С ее уходом его преследовало спокойное, без ярости одиночество, и он только думал о том, что после двадцати пяти лет их супружество просто выдохлось.

Двадцать пять листков белой бумаги в выставленных на полки пишущих машинках вскинулись в унисон, когда Пит, выкурив сигарету, открыл дверь в мастерскую.

– Время пришло, время пришло, время пришло, – приговаривал мальчик, промчавшись вдоль полки и оглядывая листки бумаги.

– Почистишь клавиши? – спросил Драммонд.

– Не сейчас, – Пит плюхнулся в коричневое кресло.

Драммонд в синем халате, похожий на ювелира или зубного врача, стоял, наклонившись, под яркой флуоресцентной лампой, обмакивал кусочек ваты в растворитель и смахивал чернильную пыль с печатающих головок Оливетти Леттера 32. Эта пишущая машинка принадлежала писателю – молодому человеку возраста Пита, который работал по соседству в книжном магазине Ла Бас и воевал со своим первым романом. Пишущая машинка была в ужасном состоянии. Валик ее был весь в щербинах, а разболтанные клавиши неравномерно прижимались к бумаге и либо прокалывали ее, либо застревали на пол пути и беспомощно повисали в воздухе. Больше всего пришлось повозиться с буквами «А» или «Q». По непокорным клавишам приходилось долбить со всей силой, в результате чего на бумаге всякий раз на месте запятых образовывались прорывы в виде полумесяца, а на месте точек дырки как от булавочных уколов. Драммонд предложил молодому человеку аналогичную машинку Оливетти, девственную, в футляре и с заводской инструкцией, но тот отказался. Как открыл для себя Драммонд, парень относился к большинству авторов, считавших, что в нутре их пишущих машинках, кроме железа скрывалось еще что-то. Ему необходимо было иметь именно эту. «Просто не такую затраханную».

В наше время почти никто не пользуется пишущими машинками, и появление компьютеров эпохальным образом повлияло на клиентуру, однако дело Драммонда мало изменилось и продолжало оставаться прибыльным. Поток его клиентов был постоянным – некоторые из его заказчиков хранили ему верность еще со старых лет, появлялись новые. Драммонд был хорошим механиком, и представители новой волны заказчиков, для которых пользование пишущей машинкой было своеобразным хобби, узнавали о нем друг от друга. Коллекционеры пишущих машинок приезжали к нему со всех районов города. Это были в основном мужчины-пенсионеры – суетливые, странные и немного капризные, любившие запах растворителей и разговоры о работе, верившие, как казалось, в то, что в приносимых ими пыльных пишущих машинках упрямо скрываются ненаписанные жизни. По мере разрастания племени владельцев пишущих машинок мастерская Драммонда стала все более и более превращаться в клуб. Для клиентов – любителей поболтать – он завел кофеварку и стопку пенопластовых стаканчиков, которые расположил рядом с кассой. Еще существовали небольшие группки людей, которые боязливо отказывались от будущего с его возможностями и тому подобного, что сулили компьютеры, и не желали расставаться со своими пишущими машинками. Некоторые из них были секретаршами, заполнявшими на них разные бланки, другие – писателями, которых в Сиэттле оказалось неожиданно много. Были также профессора и поэты, и молодые женщины с крашенными волосами, писавшие для местных еженедельных изданий. Были еще стареющие леваки, которые печатали свою корреспонденцию под копирку или имевшие ротаторы с ручными маховиками, размножавшие пахнувшие свежей типографской краской информационные листки для членов своих тающих кружков. В мастерскую также постоянно заходили любопытные покупатели, которые хотели просто потрогать пишущую машинку, постучать по клавишам и вслед за звоночком передвинуть каретку, оставляя на бумаге пару фраз.

Драммонд разобрал старую Оливетти. Он работал и слышал, как его сын смеется сам с собой.

– Что смешного? – обычно спрашивал он.

– Ничего, – отвечал сын.

– Ты всегда говоришь «ничего» и продолжаешь смеяться. Могу я наконец узнать, что это ты всегда находишь такого смешного.

Настоящая улыбка уже многие годы не появлялась на лице мальчика, и он никогда не плакал. Он был очень привязан к своему деду, который души в нем не чаял, однако его поведение на похоронах деда было более чем странным. На лице мальчика не было никакого выражения, оно было совсем пустым, как лицо случайного зеваки, который по крайней мере мог бы эгоистично найти в этих похоронах скрытую связь между уходом из жизни старого человека и своей собственной смертью, смертью своих друзей, смертью вообще. Во время короткой поездки до кладбища он, сгорбившись на сиденье, смотрел в окно на промытый дождем серый город и смеялся.

– Ты чего смеешься? – спросил Драммонд.

– Ничего.

Драммонд не отступал. В такие минуты смех его сильно доставал.

– Ты мне скажешь или нет? – Драммонд начал терять терпение.

– Просто мне становится смешно, когда я вижу что-нибудь грустное.

– И ты думаешь, что это забавно?

– Не думаю. Мне просто смешно.

– Некоторые просто в клюку согнуты, – после некоторого молчания продолжил Драммонд, осторожно выпрямляя букву «Т» острогубцами. – Даже если я их и выпрямлю, они все равно не будут ходить в пазах как полагается. Видишь?

Он повернулся на стуле и показал мальчику изогнутую пластинку, как когда-то, много лет назад, показывал ему его отец.

– Эта уже хорошо работать не будет, а пишущая машинка должна работать как часы.

Мальчик не поддержал разговор и даже не изобразил интерес кивком головы. Его настроение напоминало неустойчивую погоду – потоки слов, словно дикие порывы штормового ветра, сменялись штилем мрачного молчания. Его ничего не выражающее лицо было как будто повернуто вовнутрь, по нему иногда пробегали спазмы, и все его тело – рыхлое и дряблое – словно тряслось в бессмысленном танце. Он был одет в стоптанные сандалеты, которые расползлись вширь и стали походить на разваливавшиеся под его тяжестью клоунские башмаки. Однако его застегнутая до самого горла голубая рубашка с воротничком на пуговицах и брюки цвета хаки были аккуратно выглажены – Драммонд гладил их каждое утро на доске, встроенной в кухонный шкаф. Брюки он обрызгивал специальным раствором (этому он научился у своей жены), делая на них аккуратную складку. Пятна жира, несмотря на все свои старания, он не мог удалить.

– Пойду-ка я на улицу, – сказал Пит.

– Ты слишком много куришь, ответил Драммонд.

– Я улыбаюсь? – спросил сын.

Драммонд подтвердил, хотя улыбки на лице сына не было.

– Да. Только внутри, – сказал Пит.

Тот день в Сиэттле был серым. Перед входом в мастерскую находилась автобусная остановка, и очень часто люди, заходившие в нее и бродившие среди пишущих машинок, просто спасались от холода. С потолка мастерской на трубе с резьбой свисал большой, похожий на коробку нагреватель с вентиляционными отверстиями, закрытыми обтекателями. Нагреватель с гудением выпускал из себя теплый воздух, и мокрая ребятня на маленьком пятачке жалась друг к дружке, подняв головы вверх и ловя лицами бившие наискосок потоки тепла. Драммонд им это позволял. Ему нравились знакомые настроения и ритмы, стук клавиш пишущей машинки был обернут в стучащие капли дождя. Почти каждый, заходивший в мастерскую, оставлял после себя хотя бы слово – свое имя, напев, фразу. Даже ребятня, отстукивавшая на машинках всякую белиберду, оставляла за собой голод или боль, выходившие наружу анемичным касанием или яростным ударом. Приглушенные удары напряженным указательным пальцем, раздраженный, барабанящий кулак, неуверенные фальшивые ноты, превращавшиеся в бурный поток по мере того, как пишущая машинка возвращала их руке – все это было словно одна непрерывная строка, бесконечное предложение. Насколько Драммонд себя помнил, его карманы были всегда набиты деталями от пишущих машинок, в трещинках пальцев были всегда остатки чернил, а на коже – едва заметные следы ремингтоновского оружейного масла. Его собственные грязные руки были точной копией отцовских, копии с оригинала, который все еще был перед его глазами, – кожа, выпачканная шелковыми пишущими лентами фиолетового цвета, пальцы с коротко подстриженными иссиня-черными ногтями, мявшие мягкий белый хлеб во время субботнего обеденного перерыва, когда их первая команда – Драммонд и Сын – ела бутерброды с вареной колбасой и маринованными огурцами.

Мальчик раскачивался в кресле, и между ногами болтались, слабо постукивая, четки из темно-бордовых бусин. По губам его пробегала рябь безмолвной молитвы.

– Иисус Христос был безмозглым, – сказал Пит. – Вот об этом я и стал недавно думать.

– Ты знаешь, Пит, иногда в тебе говорит твоя болезнь, – Драммонд повернулся к сыну на стуле.

Грязная, потрескавшаяся кожа рук мальчика кровоточила.

– Тебе надо смазать кожу лосьоном, – сказал Драммонд.

Колени мальчика и пол вокруг него был словно запорошен снегом. 

– Тебе ведь тот вазелин понравился.

Мальчик не ответил.

– Ты знаешь, я беспокоюсь, – опять начал Драммонд.

– Особенно когда я говорю о боге.

– Именно.

– Вот ты веришь.

– Да, – сказал Драммонд, хотя в последнее время он был в этом не уверен, – но это другое.

– Существует только один настоящий бог, – сказал мальчик.

– Я знаю.

– Я подумал написать симфонию, чтобы это доказать.

– Что-нибудь классическое? – спросил Драммонд, потянувшись к рукоятке радиоприемника.

– Нет, – ответил Пит.

– Ну, хорошо, хорошо.

– Я бы показал, сколько путей, сколько мыслей ведут к одной. Бог. Я пойму основную структуру и построю композицию вокруг нее. Все это будет одной большой композицией.

Драммонд слушал мальчика, продолжая возиться с пишущей машинкой писателя. Одной из причин зажевывания бумаги и кромсания пишущей ленты была старая, потрескавшаяся и твердая как камень резина валика. Потыкав большим пальцем в новый валик и определив, что он был достаточно мягок и пружинист, Драммонд приступил к извлечению из машинки старого валика. Он еще в детстве относился к той группе детей, которые, разобрав часы или радиоприемник, потом их снова собирают, и он, завершив очередную работу, все еще получал удовольствие от того, детского чувства победы над механизмом.

– Я, пожалуй, сделал бы компьютерную запись, – продолжал мальчик. – Это будет не статичная запись, такая как в альбоме; моя музыка будет сразу в головах людей. И это можно сделать с помощью компьютера.

– Ты помнишь, что к тебе сегодня придут?

– Угу.

– Сегодня у нас будет немного по-другому, – сказал Драммонд. – Мы не пойдем сразу после работы в пончиковую.

– Я люблю пончики, – сказал Пит.

– Я знаю, что ты любишь, – Драммонд глубоко вздохнул, и голос его стал твердым. – Но сегодня мы все немного изменим. К тебе придут.

– Кто?

– Она милая женщина и хочет тебя кое о чем спросить.

– Я бы хотел быть пекарем.

– А что, сантехником уже не хочешь?

– Может быть, сантехником в пекарне.

– Вот теперь ты думаешь, – Драммонд повернулся к сыну на стуле и заглянул ему в глаза. – Помнишь, как мама пекла хлеб?

– Нет, – ответил сын.

– Нет? – Драммонд отрешенно соскабливал чернила с ногтя кончиком отвертки. – Ну конечно же ты помнишь. Она накрывала кастрюлю влажным полотенцем. А ты ей пел. И она еще говорила, что это твое пение поднимает тесто, помнишь?

Драммонд повернулся снова к своему рабочему столу. В ушах стоял шум дождя, бормотание мальчика, произносившего свои молитвы, и постукивание четок. На стене перед столом были прикреплены вырезанные из журналов фотографии писателей, позировавших рядом со своими пишущими машинками. Драммонд был не очень начитан, однако, занимаясь починкой пишущих машинок, он знал о литературе очень много. И это ему помогало, когда он торговал пишущую машинку «Ройял Квайет Де Люкс» честолюбивому писателю, чьим кумиром был Хемингуэй, а «Хемес Бэби Рокет» поклоннику Стейнбека. Ему так и удалось узнать, как все эти писатели работали, не умея по существу печатать на пишущей машинке. Они нависали над ними ястребом. Они стучали по клавишам двумя пальцами и иногда еще большим, но несмотря на то, что были безумно плодовиты, им приходилось отчаянно сражаться в погоне за нужной фразой. Они словно выклевывали и выгребали ее из грязи. Просто чудо, что при этом некоторым из них удавалось что-то сказать. Редактор еженедельной колонки местной Таймс говорил Драммонду, что просто сидит и долбит пишущую машинку до тех пор, пока она, буква за буквой, не выплюнет нужные ему слова. Даже Миченер, которого Драммонд читал и высоко ценил частично за то, что тот напечатал больше кого бы то ни было на земле, за исключением, пожалуй, нескольких свихнутых дамочек из вымершей ныне секретарской породы, был за пишущей машинкой просто неумехой.

– У тебя был действительно красивый голос, – сказал Драммонд.

Каждые двадцать пять минут тротуар перед мастерской заполнялся людьми и снова пустел, автобусы приходили и уходили, и в витрине мастерской время от времени отражались россыпи черных зонтиков. Подходило время встречи с работником социального обеспечения, и Драммонд почувствовал, что более не в состоянии сосредоточиться. Он заправил в Оливетти романиста два листа бумаги, отпечатал дату и обращение к своей жене и теперь просто сидел за столом, уперев в него локти и смотря перед собой. Он думал, не обратиться ли к ней по имени «Тереза» вместо «дорогая», чтобы сделать обращение официальным. Открывая кожух пишущей машинки, Драммонд видел витавшую между посаженными амфитеатром клавишами жизнь, будто зубной врач, заглядывающий первый раз в рот своему пациенту и что-то узнающий о нем – о его возрасте, привычках и пороках. Буквы были обломаны и стесаны словно зубы, с налетом мелких крошек от ластиков, измазаны чернилами и еще черт знает чем – от кофе до никотина и губной помады, но сейчас это ему ничего не говорило. Драммонду захотелось напечатать письмо и поделиться с женой новостями; механик в нем чувствовал, что из пишущей машинки нельзя было извлечь тех слов, которые он хотел положить на бумагу. Он снова посмотрел на обращение и отметил, что заглавная буква “Т“ в имени жены слегка расплылась. Это случалось иногда, когда буквенная пластинка задевала направляющую и немного отклонялась в сторону – машинку явно нуждалась в регулировке.

Женщина, открывшая сразу же после полудня дверь в мастерскую, вопреки ожиданиям Драммонда, совсем не походила на его жену Терезу. Она, вероятно, была ненамного старше Пита, одета в полинявшие джинсы и мягкий, свободно ниспадающий свитер с вырезом и закатанными до локтей рукавами. У нее были длинные волосы, серые глаза и маленький, картошиной, нос. Драммонд предложил ей стул в задней комнате и принес чашку кофе.

– Ну вот, Питер, я из Кейстоуна, – сказала она. – Из интерната, что на полпути в Фремонт.

Пит скорчился в своем кресле, возя руками по засаленным штанам на бедрах.

– Еще ничего не решено, – уверил мальчика Драммонд.

– У тебя много друзей? – спросила она.

– Нет, – ответил Пит.

– Ты ни с кем постоянно не дружишь?

Мальчик полез за мятой пачкой сигарет, высовывающейся из кармана рубашки, но вместо этого взял свои четки. Длинное ожерелье постукивало в его дрожащих руках, а сам он шумно втягивал слюну, как будто глотал суп.

– Я говорила с твоим отцом и он сказал, что несколько лет назад ты был на записан на дневную программу. Тебе она нравилась?

– Нормально.

– А почему ты перестал туда ходить?

– Пойду-ка я наружу.

– Нет, – сказал Драммонд. – Ты останешься здесь, и мы будем продолжать. У нее к тебе всего несколько вопросов, и мы скоро закончим.

Медный колокольчик над дверью зазвонил, и заправленные в пишущие машинки листы бумаги зашуршали слабым сухим шепотом уносимых ветром листьев. Драммонд в пол-уха прислушивался к стуку клавиш, треньканью звоночков, трещотке возвращаемых на место кареток, пока глухой звон колокольчика не возвестил уход покупателя. В наступившей тишине звук полированных четок, которые сын перебирал своими грубыми шершавыми пальцами, не давал Драммонду сосредоточиться на вопросах женщины. Колокольчик над дверью зазвонил в очередной раз. Молодая мамаша пыталась перевезти через порог коляску и при этом не разбудить свою двойню. Драммонд извинился и вышел, чтобы помочь ей провести переднюю ось коляски над выступом.

– Я думаю, моему мужу она понравится, – сказала женщина. Не желая разбудить младенцев, она говорила приглушенным голосом. – Что это за модель?

– Это Ремингтон Стримлайнер, – ответил Драммонд.

– Вы не возражаете, если я попробую?

– Конечно, нет. Пробуйте.

Он установил машинку на столе и придвинул для женщины кресло. Наверное, новый мир компьютеров сделал людей пугливыми, продемонстрировав им возможность необратимой потери даже при самом легком нажатии клавиши. Рука женщины нажала на букву «Н» так робко, что буквенная пластинка упала, издав шлепок и даже не коснувшись бумаги.

– Не стесняйтесь, – подбодрил Драммонд. – Ударьте по клавише по-настоящему. Ей от этого ничего не будет. Клавиши упругие, так что придется поработать плечами.

«Пришло время для всех хороших мужчин пришло время» отпечатала женщина на черной лакированной пишущей машинке, и когда тренькнул звоночек, счастливо подтвердив напечатанное, она завизжала и захлопала в ладоши.

– В жизни не видела такой прекрасной машинки, – сказала она. – Она такая – такая черная. Ну просто Голливуд.

– Она выпущена до войны, – сказал Драммонд. – Я имею ввиду, Второй мировой. А чем занимается ваш муж?

– Он адвокат, – ответила женщина. – Но сейчас у него кризис среднего возраста, и он хочет попробовать себя в роли сценариста. У него много историй, оставшихся еще с тех времен, когда он работал адвокатом защиты в суде. У него скоро день рождения, и я просто уверена, что он опять впадет в депрессию.

– Подождите, – сказал Драммонд, возвращаясь к своему рабочему столу и снимая со стены фотографию.

– Если ваш ум слишком велик для вас, – говорил Пит, – отдайте его Господу. Это то, что сделал Христос. Он был безмозглым и сам никогда не мог думать.

– Такого я еще не слышала, – поразилась гостья.

Досадуя на то, как проходит эта дурацкая беседа, Драммонд вернулся с фотографией в демонстрационную комнату.

– Это Раймонд Чандлер, – сказал он.

Чандлер был в больших совиных очках и сидел, зажав в зубах трубку, в бунгало съемочного павильона компании Парамаунт. На его столе стоял сверкающий глянцем Стримлайнер.

Женщина любовно провела тонкой рукой по полированному футляру, как будто это был капот автомобиля. Драммонд назвал цену, рассчитывая на то, что женщина скажет что-то в ответ, однако та похлопала машинку, стукнув своим обручальным кольцом по металлу, достала чековую книжку и заплатила за нее и еще несколько запасных лент, бутылочку забеливателя и пенопластовую подкладку.

– Ну просто хороша, – сказала она, и пишущая машинка, словно третий спящий малыш, перекочевала в коляску.

Драммонд помог перенести коляску через порог и смотрел, как она уходила. Теперь все молодые матери были так милы своей нечаянностью и экспромтом. Драммонд все еще одевался так же, как и его отец, который даже под халатом всегда носил рубашку с галстуком, как будто его дело по достоинству и важности не уступало работе врача.

Драммонд вернулся к своему сыну и его гостье.

– Если я отдам Господу свои мозги, я могу смеяться, потому что я буду знать, куда идти.

Женщина сделала пометку в своем блокноте, который уже начал заполняться маленькими словами-муравьишками.

– И куда же ты пойдешь? – спросила она

– Я пойду вниз.

– Вниз?

– Я хочу понять свои мозги. Куда они меня тащат? Я иду за ними и не знаю, зачем. Не понимаю и все.

Пит глуповато пошлепал губами и встал.

– Я думаю, я просто хочу быть сыном, – сказал он. – Не богом. Его локти непроизвольно дернулись. – Мне надо в туалет, – сказал он и вышел из комнаты.

Драммонд повернулся к женщине, чье обычное миловидное лицо обрамляли длинные прямые волосы.

– Это типично для него? – спросила она. – Ну, такие разговоры.

– Угу, – ответил Драммонд, садясь на стул.

– И еще дискинезия?

Драммонд кивнул – поздняя дискинезия. Половину из тех слов, которые ему требовались, чтобы описать сына, он даже не мог выговорить; все они звучали как-то неестественно и так отдаленно, словно мезозойские монстры, которых он так любил ребенком. Он помнил, как перелистывал «Большую золотую книгу динозавров». Картинки в книге выглядели мрачно, и надписи под ними предсказывали наступление потопа и ужасную вселенскую кончину. И теперь, когда невероятным созданием стал дня него сын, словарь Драммонда загромоздился многосложными словами, сам стал тяжелым, как динозавр.

Мальчик вернулся и объявил, что он посмотрел на себя в зеркало ванной комнаты, но не обнаружил в своих глазах любви. Не попрощавшись с женщиной, он взял свой сломанный зонтик и вышел, волоча по ковру хромированные спицы.

– Вы верующая? – спросил Драммонд

– Нет, – ответила молодая женщина.

– Он страдает, – сказал Драммонд, – и страдание…

Женщина кивнула. Драммонд стал рассказывать ей о том, что мальчик видит лица, которые словно рассыпаются перед глазами, а потом исчезают, оставляя после себя дыру. Он говорил ей, что в самом начале болезни они утопили пса – любимца семьи, потому что он разговаривал с Питом и мог читать его мысли, и Пит боялся, что пес разорвет его на части. На прошлой неделе пришла очередь старины Филко – радиоприемника из мастерской, принадлежавшего еще его отцу; они больше не могли его слушать. Когда дикторы смеялись, Пит думал, что они смеются над ним. Судя по тому, что они говорили, они также читали его мысли и даже предсказывали их появление. Также на прошлой неделе мальчик страшно испугался, что кто-то его преследует на улице, и поэтому он может только пятиться. Пятясь, он поднимался по ступенькам автобуса и также, пятясь, шел по проходу.

– Сегодня пятница, так? – продолжал рассказывать Драммонд. – А ночью, кажется, в среду я почувствовал в доме запах горелого мяса. Я всегда проверяю, как он там, перед тем, как ложиться, просто, чтобы убедиться, что все в порядке.

Он вздохнул.

– Когда я вошел в его комнату, у него весь пол вокруг кровати был в сырых яйцах. Я и подумал, что пора звонить вам.

– Вы говорили, что ваша жена ушла от вас?

– Я так думаю, – сказал Драммонд.

Он понимал, что разговор подошел к концу, однако позволил переменить тему, поскольку чувствовал неловкость, когда его жалели.

– Если со мной что-нибудь случится, – сказал он, – я не знаю…

– Это-то вас и беспокоит, – сказала женщина.

Она была очень профессиональна и понимающая, и Драммонд почувствовал, как мало ему пришлось разговаривать с того момента, как ушла жена. Разговор же ее с сыном не получился. Когда она, нехотя, упомянула о листе ожидания, Драммонд осознал, что именно растущая в нем потребность в помощи не оставила шансов получить ее от этой женщины.

– Да это меня не беспокоит, – тихо произнес он, – потому что…, потому что я его понимаю, ясно?

Драммонд прикрепил к двери табличку и запер дверь мастерской. Под дождем он с мальчиком отправился в аптечный магазин. Пит крутил над их головами бесполезный рваный зонтик.

– Я решил, что ты не поедешь в интернат, – сказал Драммонд.

– Ты должен от меня отказаться, – ответил мальчик. – Я знаю, что это все равно случится.

– Ты не знаешь, во всяком случае это не то, о чем ты думаешь.

– Я, может быть, просто лучше вижу. Как предсказатель. А тебя все равно это не волнует.

– Ну да, – сказал Драммонд, – может, и не волнует. Это уж точно.

В аптеке они купили крем для рук, и Пит примерил очки. Очки в оправе с золотым ободком криво сидели у него на носу, и на левой линзе был прикреплен ярлычок производителя – Оптивижн. Щуря зеленые глаза, Пит как будто что-то пытался разглядеть по ту сторону зеркала. Драммонд засомневался, стоит ли отговаривать его от покупки – странно, но со стороны его бесформенное, ускользающее от взгляда лицо сына словно попало наконец в фокус и казалось более пропорциональным. 

– Я думаю, тебе очки не нужны, – сказал Драммонд.

– Нужны.

– Когда мы проверяли твое зрение в последний раз, все было в порядке.

Но Пит заявил, что ему нужны именно эти очки в золотой оправе, чтобы люди могли видеть любовь. В конце концов это была лишь одна покупка из бесконечного количества таких же бредовых, к которым он уже успел привыкнуть. Он сдался и заплатил за очки. Затем они отправились в Данкин Донатс, владельцем которого был грек, и накупили пончиков с разной начинкой. Драммонд до сих пор относился к греку настороженно, еще с того дня, когда несколько месяцев назад тот громко, играя на публику, спросил Пита, не желает ли тот что-нибудь специально для психов. Драммонд стоял рядом, однако греку и в голову не пришло, что они пришли вместе. Болезнь Пита скрадывала семейное сходство, и люди часто принимали их за посторонних людей. Потом грек извинялся, да и Пит забыл о этом случае, если и вообще обратил на него внимание. Однако то, что тогда произошло, застряло у Драммонда в памяти, и каждый раз, переступая порог ресторанчика, он инстинктивно занимал оборонительную позицию.

– Я люблю Сиэттл, – начал Пит, когда они отправились назад в мастерскую.

В одной руке он держал изодранный в клочья зонтик, а в другой пакет с пончиками.

– Я думаю, что в с Сиэттле сейчас происходит больше всего, чем в каком-нибудь еще месте на земле. Я нигде, кроме как здесь, не встречал столько кинозвезд. Сиэттл буквально самая горячая точка США.

Он посмотрел на отца сквозь запотевшие, в капельках дождя очки, косо свисавшие с кончика носа.

– Я тут недавно встретил на улице Джона Денвера. Я ему сказал: «Слушай, Джон. Я записываю альбом под названием “Пончики” и собираюсь послать его тебе».

Драммонд ничего не ответил, и слова сына смыло дождем. Он взял сына под руку и заспешил к мастерской, но тот вырвался. Люди на тротуарах Второй авеню наблюдали за странной походкой двух людей. Зонтик мальчика был похож на искореженное месиво хлопающей ткани и цепляющихся друг за друга спиц. Комбинезон Драммонда полоскался за ним по ветру. Он нагнул голову против ветра, дождя и лиц, Самым любимым его детским воспоминанием была прогулка с отцом по этой самой улице, когда он, помахивая руками, неспешно шел со старшим Драммондом, имевшим вид уличного начальника. Отца его уже не было в живых, он сам был отцом, а это был его сын.

– Мне нравится находить вещи на улице. Как вот этот зонтик… – Мальчик шел нетвердой походкой, ставя одну ногу строго перед другой. – Я шел на выставку скульптур, а зонтик как раз это и есть. Это пришло мне в голову, когда я шел по улице, а зонтик сломался. Я знал, что он должен сломаться, но я не знал, что я с ним буду делать после этого. А затем мне пришло в голову. Скульптуру. Конечно, скульптуру. А что еще? Я назову ее «Сальвадор» в честь Сальвадора Альенде, города Сальвадор, Сальвадора Дали. Это будет скульптура – триптих. Опирающаяся на все эти три основания.

В квартале от мастерской, когда они переходили Белл Стрит, мальчик опустился на перекрестке на колени. Он был похож на молящегося из детской книги – на коленях, со сложенными на подобии пламени свечи руками. Голова его была торжественно опущена и губы его касались кончиков пальцев. Пакет с пончиками под дождем разорвался, а зонтик унесло ветром. Люди останавливались, чтобы взглянуть на старого грешника, творящего молитву на перекрестке. Драммонд увидел, как цвет маленькой лужицы на дороге сменился с красного на зеленый, и несколько машин медленно объехали мальчика. На противоположном тротуаре теснилась группа зевак, и Драммонд почувствовал привычное острое желание объяснить происходящее. Казалось, что мальчик уже никогда не поднимется с колен, однако он внезапно перекрестился, встал и задумчиво зашагал к мастерской.

Через несколько шагов, впрочем, он опять опустился, крестясь, на колени теперь уже на тротуаре, начал снова молиться, и весь литургический обряд коленопреклонения перед падающим Христом повторился. Мгновения молитвы, потоки людей, взгляды, такие пустые, что, как казалось Драммонду, могут хранить и жалость, и ненависть. Мальчик снова поднялся и осторожно пошел по узкому отремонтированному тротуару и снова упал на колени для молитвы. Драммонд встал на колени рядом с ним, уговаривая его подняться. Мальчик потерял очки, и его редкие жирные волосы облепили голову. Длинный комбинезон Драммонда промок и прилип к спине. Пит снова поднялся, поставил ногу в трещину бетона, двинулся вдоль ее извилины и снова начал молиться. Женщины из парикмахерской по соседству с мастерской смотрели из окна на то, как Драммонд опустился на колени рядом с сыном. Он пытался поднять его, просунув руки в подмышки, но мальчик был тяжел, как куль с песком. Драммонду пришлось, останавливаясь, тащить мальчика через тротуар к дверям мастерской.

Оказавшись внутри, Драммонд скрутил вместе несколько новых полотенец и стал вытирать мальчика. Сначала он вытер его волосы и шею, затем расстегнул рубашку и вытер руки и грудь, удивляясь как обычно тому, насколько она была волосата. Когда сын был совсем маленьким, Драммонд обычно купал его в кухонной раковине. Он помнил желтые занавески, сшитые Терезой, запотевшее окно и подоконник, на котором в горшке рос плющ с блестящими зелеными листьями. Драммонд попытался вернуть ощущение тех ранних зимних вечеров на кухне, когда он и его сын отражались в окне. Он расстелил мокрые полотенца по одному на рабочем столе, и когда мальчик обсох сказал: «Будем закрываться».

Пит кивнул.

– Сегодня что-то не идет, – сказал Драммонд. – Бывают такие дни.

– Мои очки, – сказал мальчик.

– Хорошо, – ответил Драммонд, – хорошо.

Он усадил мальчика в кресло и вышел на улицу. По очкам кто-то прошелся. Драммонд смотрел озадаченно на блестевшую в каплях дождя позолоченную оправу, из которой были выдавлены линзы. Вернувшись к рабочему столу, он выправил центральную дужку очков, придав ей прежнюю симметричную форму, а затем осторожно выгнул правую слуховую дужку таким образом, чтобы она стала параллельна левой. И наконец, смазав окружность оправы клеем, он вставил в нее линзы и протер их бумажной салфеткой. Годится, – сказал он, передавая очки Питу. Затем он достал из кармана расческу, аккуратно под пробор и зачесал редеющие волосы мальчика с лица назад. Когда мальчик посмотрел на отца, в очках слабо отразились звездные блики неонового света.

– У тебя есть, что делать, – сказал Драммонд.

– Пойду-ка я на улицу, – сказал мальчик.

– Пожалуйста, – выдохнул Драммонд, – займись сначала делом.

Пит начал вытаскивать старые листы бумаги из пишущих машинок. Он складывал их в стопки и выравнивал края, постукивая о стол. Затем он заправил в валики чистые листы бумаги, вернул каретки в исходное положение и отрегулировал клавишами пропуска нужную ширину правого поля – готовность к новому параграфу, новому дню.

Драммонд почти закончил с Оливетти. Он нашел пластинку «Оливетти леттера 32» и приклеил ее на место. Затем он выдавил на бумажную салфетку немного машинного парафина и протер им чехол, убирая блеск со старой эмали. Затем позвонил в книжный магазин и сказал парню, что закрывает мастерскую, но его пишущая машинка готова.

Ожидая заказчика, Драммонд привел в порядок свой рабочий стол. Ненаписанное письмо жене так и лежало на столе. Он смял пустой листок и выбросил в мусорную корзину.

   Когда парень явился за своей пишущей машинкой, ее было не узнать. Он отпечатал на ней обычные слова: «Для всех добрых людей пришло время прийти на помощь своей …».

– Стране или команде? – спросил он.

– Можно и так, и так, – ответил Драммонд.

Пока Драммонд готовил квитанцию, парень напечатал предложение еще два раза и теперь с сомнением смотрел на пишущую машинку. Что-то было не так в ее правильности и точности; старое и знакомое противодействие, которое хотели чувствовать его пальцы, исчезло. Он хотел снова побороться с твердостью выщербленного словно минное поле валика, упрямством непослушных западающих и застревающих клавиш. Драммонд наблюдал такое и раньше. Парень еще не готов был это признать, но ему захотелось вернуть ощущение, которое приносила ему разваливающаяся на ходу Оливетти.

– Она совсем другая, – произнес он.

– О чем ваш роман? – спросил Драммонд.

– Это трудно объяснить, – ответил парень.

– Ну, это научная фантастика, любовный роман или детектив?

– Он не попадает ни в одну из этих категорий, – немного высокомерно ответил парень.

– Забирайте пишущую машинку и поиграйте с ней. Попробуйте ее на вкус и дайте себе немного времени, чтобы к ней привыкнуть, – сказал Драммонд.

– Я даже не знаю, – ответил парень.

– Послушайте, – сказал Драммонд, – я сохранил все старые части и могу привести ее в нерабочее состояние за десять минут. Или просто треснете ее об пол пару раз. Но сначала все-таки попробуйте ее хорошенько.

И он щелчком послал квитанцию через стол.

– Могу я заплатить вам завтра? Сегодня был не очень удачный день.

– Конечно, – ответил Драммонд. – Завтра так завтра.

Драммонд сел с сыном в автобус, где они заняли свои обычные места сзади. На Драммонде была фетровая шляпа с полями и красным цветком за лентой в околыше и бежевое перехваченное на талии пальто. Пока автобус медленно пробирался по забитым машинами улицам, Драммонд вытащил из кармана пакетик с подсоленными орешками поделился ими с мальчиком. Его жена взяла с собой их зеленый универсал Фиат, и Драммонд иногда думал о том, что сглупил, отдав ей машину. Однако он не имел ничего против поездок в автобусе, и за последние несколько месяцев они с мальчиком привыкли к этому. Они перекусили и немного почитали то, что люди напечатали в течение дня. Автобус перевалил через мост, ведущий в западную часть Сиэттла. Мальчик коротал время домой в молитвах, которые он бормотал, перебирая четки.

– Хочешь немного? – Драммонд протянул сыну маленькую красную коробку с изюмом, который мальчик любил. Тот безразлично покачал головой, и Драммонд спрятал коробочку в карман.

Тем временем мальчик достал из кармана листы бумаги, которые он вытащил из пишущих машинок. Большая часть напечатанных на них предложений была чистой абракадаброй, просто беспорядочной последовательностью знаков или повторяющимися предложениями, которые обычно запоминаются на уроках по машинописи. Однако некоторые из них, например мучившие людей кусочки их собственной жизни или пришедшие на память чьи-то философские пассажи, были действительно интересными.

Мальчик привалился к окну и перебирал колыхающиеся листки, а Драммонд следил за эти из-за его плеча.

«Пришло время для всех добрых людей».

«Он побежал стремительным домкратом».

«Бог мертв».

«1п4пппрл75л4ж:ж;тар».

«Тони босс Тони Тони».

«Пришло время пришло».

«Здесь была Жаклин».

«????????!!!!!!!!!!!!!!!».

– Разговор с твоей посетительницей не очень получился, – сказал Драммонд.

Автобус поднимался по мосту, пересекая реку Дувамиш. По заливу шел паром с окнами, сверкающими как золотые слитки, и, уплывая к черным мысам острова Бейнбридж, казалось, уносил с собой сияние городских огней. Драммонд подумал о том, понравится ли мальчику, если его прокатить завтра на лодке, или лучше отправиться на рыбалку. Его отец следил за рыбацкими снастями так же тщательно, как и за пишущими машинками, и они до сих пор хранились с его бамбуковой удочкой в шкафу в прихожей. После каждой похода на Вестпорт или рыбалки в заливе его отец сушил и полировал блесны и шлифовал ручным напильником рыболовные крючки до тех пор, пока они не начинали блестеть как серебряные ножи и вилки. Никто из тех, кого знал Драммонд, этого не делал. Даже сейчас, спустя год после смерти старика, на его рыбацкой амуниции не было и пятнышка ржавчины.

Драммонд открыл бутылочку с кремом и выдавил немного на ладонь. Крем был холодным, и он стал растирать его между ладонями, пока он не потеплел на ощупь.

– Дай мне свою руку, – попросил он мальчика.

Он стал втирать крем в кожу, увлажняя ее между пальцами мальчика и чувствуя, как становятся мягче клеточки кожи под его руками.

– В понедельник твой день рождения, – сказал он.

Пит засмеялся.

– Что бы ты хотел?

– Ничего.

Тереза, вероятно, позвонит в день рождения сына. Она всегда была внимательна по мелочам – звонила людям, писала милые поздравления. Шли месяцы, и Драммонд ожидал, что его жена наконец что-то поймет. Хотя что она должна была понять? Когда они сбежали от родителей, он был в выпускном классе, а она в девятом и уже на шестом месяце, причем беременность становилась заметной. У них никогда не было настоящего медового месяца и даже, как она с горечью ему говорила, настоящей совместной жизни. Сын оказался для шестнадцатилетней девчонки тяжелой неподъемной ношей. Драммонд считал, что и в сорок один она все еще была молодой женщиной. Теперь, когда она ушла, он проводил свое свободное время в церкви, где он отвечал за свежий кофе и пирожные. Пирожные он покупал пекарне на авеню Калифорния, владелец которой был старым приятелем его отца. Ему нравился время общения после мессы в кругу людей, которых он знал всю свою жизнь. В стареющих лицах мужчин он все еще узнавал старых приятелей по молодежному католическому клубу. В улыбках женщин проглядывали черты бывших королев майского бала. На мессу приходила одна женщина, которую он мог бы, когда придет время, пригласить в ресторан.

Стук дождя по крыше автобуса и теплый янтарный свет внутри были ему знакомы. Драммонд закрыл бутылочку с кремом, убрал ее и посмотрел на часы. Он хотел заскочить в угловой магазинчик до его закрытия – там он собирался к ужину купить замороженную пиццу, лимонад и мороженое. Пока автобус огибал Алки Пойнт, он снова посмотрел на дорожные карманные часы модели Гамильтон, которые он носил на серебряном брелоке, продернутом через ремень. Когда часы лежали у него на ладони, он ощущал их приятную, точь-в-точь по размеру тяжесть, которую имеют все хорошо сделанные вещи. Часы когда-то принадлежали его отцу, а до него деду – инженеру Большой Северной компании. Им не нужно было менять инициалы на футляре, а центральное колесико пробегало за год четыре тысячи миль. Заводя их по утрам, Драммонд часто представлял себе образ старого дряхлого человека.

– Завтра суббота, – сказал он – и мне надо доделать свою работу. Но в понедельник я возьму выходной. Хочешь? Мы, ты и я смогли бы чем-нибудь заняться. Тебе исполнится двадцать пять. Двадцать пять.

Как будто признавая это, мальчик надвинул очки на переносицу. Драммонд снял свою шляпу и водрузил ее на голову сына. Лицо мальчика, отражаясь в желтом стекле, было загадочно-отрешенным. Его тяжелые лиловые губы двигались, шепча слова молитвы, и перебираемые бусины четок тихо стучали друг о друга.

– Я тебя люблю, – сказал Драммонд, ожидая, что сын засмеется. Но тот только смотрел на пробегавший в окне серый город, опустив голову на спинку сиденья.

 

Чикаго, ноябрь 2002 г.