01 Октября 2019

Колонка 34

Автор восьми романов, двух сборников рассказов и мемуаров, озаглавленных «Главный цвет — зеленый: вспоминая шестидесятые» (Prime Green: Remembering the Sixties, 2007 год), Роберт Стоун, вероятно, не являлся столь уж плодовитым, но его романы — это настоящая серьезная проза, привлекавшая читателей и литературных критиков как материал для анализа традиций беллетристики, которые он одновременно сохранял и обогащал, которые высмеивал и которым бросал вызов.

Энергичная проза Роберта Стоуна написана в наблюдательной реалистичной манере, хотя в ней встречаются и сюрреалистичные куски, почти на грани галлюцинаций, когда его герои находятся в экстремальных условиях, в минуты своего наивысшего подъема. Его проза резонирует с философскими вопросами и, можно сказать, балансирует на тонкой грани, отделяющей жизнь от смерти, добро от зла и бога от безбожия, что отражает собственные рефлексии автора в отношении вопросов религии. Все это в значительной степени определяло его жизнь с самого детства, прошедшего в детском доме римской католической церкви. Еще в детстве он стал настоящим бунтарем, но его никогда не покидала жажда обретения настоящей возвышенности духа.

— Я как будто вижу огромное пустое пространство, словно оставленное Богом, — говорил Стоун в интервью журналу New York Times Magazine в 1992 году. — Я ощущаю это огромное таинство, в которое мне не дано проникнуть, таинство, перед которым я лишь безмолвная недоумевающая песчинка.




New Yorker, July 15, 2002

Hampton County locked them down in a nineteenth-century brick fortress of a jail, a penitential fantasy of red brick keeps and crenellations. The sight of it had twisted many a cocky smile. Citizens waiting at its marble stoop could contemplate the solipsisms of razor wire and the verse of all-weather civic poetry on the rosy keystone: “Learn to labor and to wait.”

Most of the time, Peter Matthews, an aging attorney with the public-defender’s office, liked the place for its spooky melodrama. On the days his presence was required there, he had a six-mile country drive to town. In summer or fall, when the weather was nice, it could be very pleasant. The unimproved road followed a high wooded ridge that enfolded the oxbows of a wide, slow-moving river. Corn and shade tobacco grew along the banks, and two of the switchbacks had preserved wooden bridges. In ice or wintry weather, the drive was work.

One Monday, toward the end of the football season, Matthews took a call from a young Cape Cod burglar called Georgie Laplace. Laplace, who was heed— less and unlucky, had involved himself in the theft and disposal of some turquoise Hopi jewelry. To clear their books, the police on the Cape had constructed a useful narrative around him. Then they had transported Georgie clear across the state to Hampton’s monster jail, where, it was hoped, he would succumb to home— sickness and fear and endorse their version in court.

It was an outrage. In spite of the weather, Matthews decided to drive in. On television, they were advertising the game later that night with file footage from Miami. Matthews lingered at the tube just long enough to glimpse the sunny margin of the field and get a blimp’s-eye view of the shoreline. Since his divorce, he had been renting two rooms in a former bed-and-breakfast, a big farmhouse secured from the road by an absentee farmer’s cornfields. It was a quiet place, comfortable enough when his mood was right. His fellow-tenants were a couple of retired New York school— teachers who lived upstairs and a tall man named Stokely, a locksmith on salary from a local hardware store who drove the company car. Everyone got on well. Nodded greetings and agreeable observations were exchanged. The owners of the property, Mr. and Mrs. Esquivel, lived in another farmhouse, fifty yards off: they had fled Colombia in the grip of La Violencia and had little tolerance for conflict.

On his way to the carport, Matthews noticed Mrs. Esquivel’s cold, experienced eye on him. Little escaped her.

He eased the car over the wet double track to the paved road and started on his way to town. The ride was faster and easier by interstate, but Matthews had his ritual commitment to the two-lane road. That wet afternoon, it gave him little pleasure. The horizon had closed around him, and he moved in the face of an icy rain that thickened on his windshield wipers. At the first stop sign, he skidded, ending up at a crazy angle to the yellow line. After that, he turned up the radio for company, but there were only call-ins. Whiners, know-it-alls, Christers. An alienated lot.

In the depths of his soul, Matthews hated Hampton County. The local press sometimes idealized the place as the Happy Valley. Matthews liked to amuse his friends by calling it the Unhappy Valley, and he had a repertory of cruel, funny anecdotes about it. At the same time, the Valley was a particularly easy jurisdiction in which to make a living. His ambitions had faded, and life could be various and perversely satisfying in Hampton. When Matthews launched into his Unhappy Valley routine it was his own life and fortunes he was describing, and most days he could tolerate those well enough.

In fact, the Valley was his native place, and he had been watching it all his life; its preachifying and its secret horrors. The recently arrived professionals, academics and technologists, had brought to Hampton a self-conscious blessed assurance, unaware of the beatings, arson, and murder that thrived in the hills around their white-trim shutters. Matthews knew the place’s black heart. It was his living. Where the road descended to the river, a mile short of the first covered bridge, there stood alone wooden tenement, the survivor of a company street of mill houses dating from the industrial age. All its companion houses had burned to the ground years before. Nearly every time Matthews passed the house, he saw children, a squadron of little whitey towheads who, in the time he had lived at the Esquivels’, seemed to never change in age or approximate numbers. The house was unpainted and usually had one of its windows glazed in plastic.

Through the sleet, he saw one of the children standing in an open doorway, dressed for a summer afternoon. It was a girl of about ten, in baggy jeans and a yellowing, ragged hand-me-down T-shirt. She stood absolutely still, indifferent to the stings of the weather, un— blinking. She wore a necklace of glass stones and shiny metal. Her stare was profound and uneasy-making.

He waved to her, and she was gone. When he pulled out to cross the intersection, it was as though she had not been there.

He thought perhaps the solitude was finally getting to him, leaving him impulsive and eccentric, even on his sober days. Especially on his sober days, each one marked with small errors of judgment. The sight of children sometimes made him homesick for his married past, getting his son to school, drinking a beer with his wife.

During the seventies, everyone had said it was a tough time to bring up children; in fact, it went on being that way. The eighties and the nineties were no better. He and his wife had been lucky. Their only boy was sensible and decent, partaking of his mother’s rectitude, and perhaps a little too much of his own “pessimism.” So there was that at least. He called the thing he had pessimism.

Halfway up a hillside, a turn-of-the-century Volvo passed him with cheery disregard. Its bumper sticker read “We Are One Family,” the town motto-the reference was to the imagined relationship between Hampton’s inhabitants and those of the great globe itself which was displayed in congenial artsy abstract, a smiley-face Planet Earth, complete with latitudes and longitudes. Was it more frightening to raise children in the place Hampton had become? He could hardly say; his perspective was that of a criminal lawyer who knew the annals of wickedness.

A couple of miles farther on, Matthews came in sight of town. The famous jail, the red brick rat-house minarets attached to a new wing of frosted Martian glass, stood beside the river, between a pair of old paper mills, whose lofts were now mainly occupied by artists in flight from the city. There were also a few shabby offices, headquarters to some social-services organizations. These were relics of the age of concern, grown decadent with underfunding, long on ideology and short on practical solutions. One scarred band specialized in raiding the migrant-pickers’ cockfights. A crazy poet did children’s theatre the children dreaded.

Matthews parked his car in the sheriff’s lot and eased up the marble steps to the old entrance. In a worn canvas case he had the recorded life and works of George Edgar Laplace. Settled in the lawyers’ area, Matthews checked his records. At his previous arrest, the kid had been still too young for Hampton; the conditions of his sentencing specified some form of juvenile detention. This time they could keep him there.

As a child, George had been incorrectly diagnosed as retarded and spent years in the State School, equipped with all too much of the self-awareness he was supposed to have been spared. Some of the more dedicated teachers there had befriended him. But the school was run not by its staff but by inmate youths of perfectly adequate intelligence, eccentric only in their cruelty and unwanted at home. George inclined to drugs for self-medication. The drugs placed him in a criminal mi— lieu, a quarter badly suited for such an unadventurous, asthmatic, overimaginative person.

Of course, Matthews thought, the system required Georgies. It might be that justice itself required Georgies.

He became a punk, a snitch, a white rat, Bacon’s classic coward, the man never to be used honorably, since he respected only the threat of violence, who could, for the good vainly done him, re— turn only treachery. Fear was his only friend and master. The wise hard-hearted English politician had correctly foretold Georgie Laplace — his soul was a slave’s.

Poor Georgie, thought Matthews, fishing through the young man’s paper. The guy’s worst affliction was his sharp comprehension. He scudded around the state’s jail system, with his intelligence soldered to his back like a bottle rocket pinned by a State School sadist to a frog. He even had the wit not to ask why. It made him interesting company. It made him worth fighting for sometimes.

Matthews and his client conferred in a chapel in the jail’s old wing, a relic of gender days. The chapel had been temporarily divided by partitions of wall— board and Plexiglas that reached a third of the way to the ceiling and were being slowly vandalized.

There were a couple of conferences in progress that afternoon, and quarters were close. The two guards, whom the inmates called “hacks,” could hear every conversation from their station. Matthews’ young client, across the misted plastic and dirty wallboard, looked frightened out of his wits.

Thirty-five feet away, at another partition, a maniac called Brand was in what looked like flirtatious conversation with a tall toothy red-headed woman. It was of Brand that Georgie Laplace was particularly frightened.

“He’s gonna break my fingers, man,” Georgie told his lawyer. “He said that. He told me he was gonna break my fingers at lunch.”

Georgie’s half-whispered, stuttering terror was distracting to Matthews, who was trying to extract Georgie’s particulars from a welter of false and misleading documents.

Matthews put his glasses on to look at Brand, a kind of local character, though quite a dangerous one. Matthews had seen him before: a man about thirty, powerfully built. He had curly blond hair that cascaded over his brows with cavalier deviltry. In spite of his silly fair mustache, girls, often to their subsequent regret, found him wicked cute.

Brand, without question, was destined for the hospital. The word on the block was that to get into the hospital you had to do something queer enough to make the tabloids. If you pulled weird shit, maimed some fuck, you might get hospital time. Matthews was also taken with the man’s visitor, who seemed to represent the educated classes.

“Brand’s gonna break my fingers, no shit,” Georgie was saying.

Brand’s visitor had laid out a set of tarot cards on the surface provided on her side of the barrier. She seemed to be charting her patient’s destiny;

“Did he tell you he’d break your fingers?” Matthews asked.

“Fuckin’ — A right he told me! He says, ‘What you bet I can break your fingers? Not everybody could do it,’ he says. ‘Most wouldn’t do it,’ he says.”

“So what did you say to that?” Matthews asked.

“What did I say? What would you say?”

“Keep your voice down,” Matthews said.

The young woman sat very tall. She wore an ankle-length suede skirt and boots and a turtleneck top that favored, in Matthews’ view, the swell of her small breasts and firm shoulders.

Matthews watched them. The woman was laughing at something Brand had said, and Matthews felt a rush of what he thought might be a very basic form of sexual jealousy: Here, safely confined, we had self-selected alpha man, recognizable by his readiness to snap off your digits on a whim, exchanging a few sexual signifiers with the condescending female of the species. It wasn’t pretty, but it was the real thing.

“Hey, counsellor,” Georgie wailed. Instinctively, he lowered his voice. “How about gettin’ me out of this tank?”

“Lay low for a while,” Matthew whispered. They both watched Brand. “You know how it’s done. Hey, who’s the broad with him? Not his wife?”

Georgie almost smiled. “She’s a shrink, man. She’s his shrink”

“With tarot cards?”

“She’s, like, telling his fortune?” Georgie explained.

“O.K” Matthews told him. “Just stay away from him. Try not to attract his attention.”

“Oh, yeah,” Georgie said. “Good fuckin’ luck.”

“I’ll have a word with the administration tomorrow. We’ll get you moved. Trust me.”

Georgie’s face fell. “Tomorrow? I thought today. You got my hopes up.”

“You’re too much of an optimist. Some things can’t be done in a day. Make it through the night,” Matthews said. “You’ll be O.K. tomorrow.”

Matthews watched his client walk out of the chapel. And sure enough, the man called Brand, ignoring his pretty adviser, turned predatory eyes on Georgie Laplace.

The prison-rights people called the place a “zoo,” but it was worse, Matthews thought; it was a fish tank, a vivarium. The men in it had been reduced beyond apes; they were devolving into the stuff under the pine needles on the forest floor. Some of them bit. The big ones ate the little ones.

So Matthews had to picture Brand and Laplace back there in the supposedly secure new wing. “Jeopardy!” on the box, Georgie Laplace sitting on his hands, ignoring his baloney sandwich, watching for his enemy. On one side, Brand, precognitive superman; on the other, Georgie Laplace, Baconian villain.

Matthews stuffed his papers in the case and started out. He felt depressed and edgy; angry, too. It was the wretched, dangerous time of day; and he was all the things the program said you should not be. Hungry. Alone.

The pretty counsellor still had her tarot cards spread out on the surface of the barrier. She called after her client.

“Don’t forget to take your meds, Mr. Brand.”

Brand turned and laughed at her, possessor of a beautiful secret. Matthews shuddered. He stopped in the chapel doorway for a moment and fdt some— thing move against his foot. One of the jailhouse cats, a huge gray eunuch, wrap— ping itself against his calf and ankle. Part Persian, with a fluffy neck and huge stu— pid eyes, the cat was a survivor of milder, homelier days at the jail. The old main section had looked like the Big House in a Cagney movie, but had been in fact a reasonable place where the sheriff and his family lived with their cats. There were no family accommodations now, and the surviving cats simply made trouble.

Matthews pulled his foot away.

“Beat it,” he told the thing. On the whole, he liked cats. “Scram.”

A broad-breasted, tough-looking, gray-haired woman came through the door and took the cat in her arms.

“Louey,” she said to it. “Hey, Louey, watch a doin’ in the chapel?” She was wearing a ski outfit and a New England Patriots watch cap. “Watcha doin’, huh?”

A hack beside the chapel door said, “Hi, Sister.”

“Hiya, Charlie.” She stroked the cat under its chin and looked at Matthews. “Hiya, bub. Lawyer, are ya?”

“That’s me,” Matthews said.

The woman was called Sister Sophia. She was a nun or an ex-nun; Matthews had never got it quite clear. She functioned as a social worker, employed by one of the neighboring service agencies, and as the prison’s Catholic chaplain. For her part, she seemed a jolly soul. She had seen him many times before but seemed never to be able to distinguish one lawyer from another.

With the cat slung across her fore— arm, she looked over the chapel, where the young psychologist was carefully wrapping her tarot deck in a beige silk handkerchief

“I see something I don’t like,” the nun said. She carried the cat out through an open metal door, released it into the office area, and came back. “I see a lot of superstitious— I don’t want to use the ‘S’ word.”

“Are you talking to me?” the red— headed therapist asked.

“Yeah. I’m talking to you,” the nun said. “What do you think you’re doing, missy? Think you’re playing cosmic Monopoly there?”

“Do you mean my Tarot Oracle?” the psychologist asked.

“That’s right. I don’t go for that kind of stuff”

“It’s a therapeutic device,” the young woman said. “The cards help them to talk about themselves.” She turned for support to Matthews, who had been observing her. “It relaxes them.”

Matthews thought her voice sounded local; her background was probably fairly humble, otherwise her family would have invested in some improving orthodontics for such a basically pretty girl.

“Maybe she’s got something there,” he told Sister Sophia, although he saw little point in making Brand crazier than he already was.

The lippy nun looked at Matthews for a moment and turned back to the psychologist.

“That stuff is diabolical superstition,” she declared. “It stands between the soul and Higher Power.” The gray cat came back through the metal doors to listen like a familiar. Unchallenged, the nun grew triumphalist. “Ha! Here she is,” she said, nodding toward the psychologist, “supposed to be helping these kids!” She looked up and down the visiting area as though in search of a larger audience. “Tarot cards!” she cried. “Phooey!”

An elderly prisoner with a push broom came out behind the cat.

“We’re fucking entitled,” the old man said.

“You just watch your language, Bobby,” the guard told him.

The young woman blushed. “They are entitled,” she said. “They’re entitled to any kind of therapy. And it does not interfere with Higher Power. Insight promotes it.” The psychologist was pointing at the crucifix that still stood on the edge of the altar at the near end of the room. “What if I say that’s superstition?” Addressing Matthews now, she startled the cat. “I bet it’s unconstitutional. I mean, where’s the wall of separation?”

“Well,” Sister said, outraged and gesturing at the psychologist’s cards, “I better not find any of these magic doozies around the plant, because I’ll get ’em lifted.”

“I’m sure you can do that, Sister,” the red-headed psychologist said. “You serve the county instead of the inmates. You’re a snitch.”

Everyone was horrified.

“Did you hear her?” Sister Sophia asked the men. “Did you hear what she called me?”

In fact, it was generally believed that Sister Sophia-though a good enough egg in her own warhead her own interpretations of the unwritten laws. And that there were certain things better left uncommitted to her discretion.

“Maybe you should apologize to Sister Sophia,” the hack said. “Ya went too far there.”

“Heat of argument,” Matthews said. Sister Sophia gathered up the cat and fixed them each in turn with a dreadful wounded stare. She was a person completely of the jail, and the accusation was a mortal one. Matthews wondered how well the psychologist understood this. She seemed not to have been around for very long.

Lights flashed. The amplified voice of the administration declared visitations concluded. The hack urged them out.

“Let’s go home, folks.”

Sister Sophia and Louey, padding underfoot, retreated up the stone passageway;

“After thirty years!” Sister Sophia said, following the big neutered tom up the dank stone hallway. “Thirty years in this crummy joint!”

“Just a misunderstanding,” Matthews said to the young woman. He extended a hand. “Pete Matthews.” Her name was Amy Littlefield.

They lingered in the severe dark— wood reception room.

“You know,” Matthews said, “your guy is threatening my client.”

“Oh,” she said. “He’s always boasting. He told me the test of a tough guy was to break someone’s fingers.” A guilty smile appeared on her face and faded immediately: “He’s trying in his way to impress me.”

On Water Street, outside the jail, it was cold and cheerless. Fine hail was rattling against the streetlights and the steps of the jail. “Impressed?”

“He needs to take his antipsychotics. He doesn’t belong in there. I mean,” she said, “what can you do?”

“I was wondering that. I’m worried about Georgie.”

“Really? Your client looks tough.”

“No,” Matthews explained. “No. The last time he was in there,” Matthews said, “he was underage. I got him out on habeas corpus. Now he thinks I’m a miracle worker.”

“Good luck,” she said.

They parted ways in the gathering sleet. Matthews took the river sidewalk with his shoulder to the force of the storm off the river. He followed the embankment, to the edge of the down— town mill buildings. Then he suddenly turned back and went in the direction that Amy had gone. When she heard him coming up behind her, she stopped and moved back from the sidewalk.

“What did you mean,” Matthews asked, “he doesn’t belong in there?”

She laughed. “What did I mean? I meant he was crazy. He should be in a hospital.”


“Did you think I was taking his side? That I thought he was a nice guy?”

She shook her head.

He looked up and down the street and she watched. He thought she was about to ask him if he was looking for something.

“So, Amy,” he said, “would you like a drink?”

She laughed in a strangely embarrassed way: The quality of her embarrassment was somehow familiar to him.

“I don’t drink,” she said gaily. As though the statement did not necessarily foreclose sociability:

“Well,” he said,” have an Apfel-schorle!”

“I don’t know what that is.”

“You’ve fallen into the right hands,” Matthews said. The young psychologist stopped in her tracks. She shielded the lenses of her glasses from the icy rain with one hand and pulled her plaid scarf over her bright hair. Little hailstones clung to the russet strands like coral clusters, not melting.

“Wait a minute,” she said. “I haven’t fallen into your hands.”

“No,” Matthews said. “Of course not.” He was wondering whether she thought him too old for her. She did not seem much over thirty-five.

“Oh,” she said, There was another slightly embarrassed laugh. Like the first, it made him hopeful.

“I’m not surprised you’re a psychologist, Amy,”

“Really?” she asked, as they hurried out of the weather. “Why?”

He had only been mocking her. Matthews’ life had become so solitary he had almost stopped caring what he said, or to whom.

They went to the restaurant where, sober, Matthews had discovered Apfel-schorle, mixed apple juice and soda. The place was run by a German hippie who cooked and his American graduate— student wife. Its ambience was not at all gemiitlich, but gray-black Euro-slick. The waitress was a stylish, sombre German exchange student.

“Funny,” Amy said, when they had ordered a schorle for her and a Scotch for Matthews, “that they’d still serve such a summer drink in the winter.” Matthews agreed that it was funny: “Aren’t you hungry?” he asked her.

She cast the question off with her peculiar gaiety. Matthews tried to inspect her further without being spotted. Her red hair seemed natural: she had the right watery-blue eyes and freckled skin. In her strong lean face, the long— lashed, achromatic eyes looked wonder— fully dramatic. Effects combined to make her seem sensitive, innocent, and touchingly plain. Vulnerable.

Across the table, he indulged in some brief speculation about her character and inner life. Her facing down fatuous Sister Sophia was admirable in a way, but it was also self-righteous and overwrought. Pretty ruthless, really, calling the poor woman a snitch. And Amy herself seemed not much smarter than the nun, all fiery bread and roses, the blushing champion of free thought with her fucking wall of separation.

In fact, at that moment Matthews did not want to care what Amy was like. His life was lonely enough, but he was not shopping for a friend or a comrade in the service of the poor. His attraction to her was sensual, sexual, and mean, which was how he wanted it. Spite had taught him detachment. The trick was to carry on indifferent to his own feelings and without pity for things like Amy’s ditsy vagueness or the neediness she was beginning to display.

“Sure you won’t have something stronger?”

She shook her head. Now, he ob— served, she was all reticence and demurrals -no drink, no dinner, no nothing. Yet, on a certain level, he thought, she acted like someone who wanted to play:

“I liked your standing up to Sister Sophia,” Matthews told her, when he had his second drink in hand.

She did not seem entirely pleased by his compliment. For a few seconds, she only looked at him without speaking.

“I felt kind of sorry afterward. I shouldn’t have called her a snitch.”

“I wouldn’t worry about it. She’s a bully:”

He watched her fidget unhappily on her big wooden chair. To make any progress it would be necessary to cheer her up. Win her over. “And she really is a snitch.

“Oh, God,” said Amy: “That makes it worse.”

“Yes, it does,” Matthews said. He laughed at her in spite of himself “Sorry.”

“So,” she said, “I was being stupid.”

“No, no. I admired what you did.” He felt a little ashamed of the contrived flattery: He had underestimated her.

“I was being pompous pious.”

“You were fine,” he said. “I don’t think you did anything inappropriate.”

“Inappropriate” had become such a useful word, he thought, so redolent of the spirit of the times. Everyone had dumb, disastrous moments and behaved inappropriately; Inappropriate anger led to attacks of bad judgment. Misplaced idealism was also inappropriate. And al— most everyone had a little no matter how clean they were.

“Really?” she asked.

“Really,” he told her. “Have a drink”. Somehow the suggestion turned her around this time. Her state of agitated regret seemed to visibly depart. The look he saw in her pale eyes was suddenly challenging and flirtatious.

“No, I don’t think so,” she said firmly. The firmness had a pretended note.

The mournful fraulein desired them to stop fiddle-fucking, order dinner or go away. Matthews set her pouting with another drinks order. Apfel-schorle for the little lady, another Scotch for himself Amy went to the Ladies.

When the drinks came, Matthews was reminded of the celebrations at a wedding he had attended the previous weekend. Someone had proposed the toast “l’chaim” — “to life”. There and then Matthews had decided it was a toast he would never, ever, willingly drink again. Not, of course, that he would make a scene about it. Returned, Amy thoughtfully considered her glass of juice.

“I’ve quit drinking for a while,” she announced. Matthews thought she might be getting admirable again. In fact, he realized, she was offering him a wedge. How much might he pry?

“I think you should make an exception this evening. Really;” he said. “You’ve been fighting the good fight.” The words were ill-chosen, he knew that. It was hard to stop making fun of her. The devil drove him. He labored to recoup. “I mean, you want to forget all that, right?”

“Well,” she said, in the manner of one about to explain thoroughly, “see, I’ve been doing a play.”

“A play?”

Amy told him about her second career. “I went to New York for a year,” she said. “I did some off-off Broadway. I almost got Shakespeare in the Park”

“No kidding?”

“No kidding. It would have been fun.”

“Shakespeare in the Park? Sounds like fun.”

“But it was almost, right? No cigar.” A different Amy. Animation. Still, though, tinged with regret. “Anyway,” Amy said. “I did some great stuff Odets. Do you know Clifford Odets?”

“Sure. ‘Waiting for Lefty.’ “

“We didn’t do that. We did two minor short plays. And we did a dramatic reading of ‘John Brown’s Body.’ “

“Really? Who were you?”

“Don’t tease me,” she said. “Don’t tease me about my year in New York”

“I wouldn’t,” Matthews said, because he had not been. “I think it’s great.”

“Well, not so great,” she said, “because it’s over and I have to make a living. And clinical psych is what I do.”

“You do it very effectively.”

“Yeah, sure,” she said. It turned out she was not drinking because she thought alcohol interfered with remembering her lines. “I blank I go up. You know, forget the cue and the line.”

“I see.”

“Drinking gives you these glitches,” she said. For a moment, she put the tip of her tongue to her upper lip and looked around the place. There was one other occupied table. Two youngish faculty couples were finishing their chocolate cake. “I don’t know, maybe it’s just a superstition.”

“I bet it is. What play are you doing?”

” ‘Cymbeline.’ It’s Shakespeare.”

“I’m not very familiar with it.”

“No, it’s not often performed. It’s kind of ridiculous on the level of plot. But it has its moments.”

“Why don’t you join me,” Matthews said. “Have a drink. And we’ll have something to eat.”

“Do I have to?” she asked. Afterward, he would have to ask himself why he had pressed her so hard. As though it were the senior prom and she were a high-school virgin he wanted to addle with fruit wine. Asking him that way, she had seemed so gravely passive, supine, absurd. Asking for it. She would drink if he made her. So he did.


“And what shall I drink?”

“What do you like?”

“I like margaritas,” she said.

So they ordered her Teutonic margaritas, of which she consumed quite a few, straight up with salt, and a weight fell, finally, from her pretty shoulders. She told him about “Cymbeline,” which, on the level of plot, did sound ridiculous. They laughed about that. But when she professed to discover the other levels, they grew properly serious. She had plainly thought a lot about it, and about her character, named Imogen, an apparently ridiculous figure.

“And what’s strange,” she said, “is to come from rehearsal, to come from Shakespeare to the life of all these young community males in the jail.”

For a moment, he did not know what she was talking about. “Don’t say things like ‘young community males,’ ” he told her. “Don’t use jargon.”

She got huffy, blushed, and withdrew for a while. Ironic, because it was one thing said to her in friendship.

She lived in Hampton’s old downtown, in what had been an office building but was now living space for a variety of the place’s ambiguously connected people. “Nontraditional house— holds,” was how she would have put it.

“There’s nothing to drink,” she told him. “I don’t keep it.”

So they made a detour to the package store in the square to get Scotch, tequila, and cheap margarita mix.

Her apartment had high ceilings and many windows adorned with plants. He thought that in the daytime it must have lots of light. On one wall there were theatre posters and a few photographs of Amy in costume. He inspected them while, staggering ever so slightly, she went to change clothes.

In the kitchen, he worked loose her ice trays and made sloppy, over-boozy drinks. She came back in gray-green tights with a sort of short, hooded burn— ous a shade lighter. Her glasses had lightly tinted lenses; she had let her hair down. They sat one cushion apart on an out— sized brown leather sofa that looked as though it had come from some dean’s office at the local college.

Settled on the sofa, she did a little snug wiggle.

“Oh, I like leather.” She leaned her head back happily, then turned to him. “But it makes you sweat.”

That should have been the moment, but he was distracted by drink. He got anecdotal, told some favorite jail— house horror stories at which they could laugh comradely progressive laughter. Not too many. The subject was too de— pressing, and he did not want to spoil things. Amy began to tell stories about some other place, a place she did not identify. A hospital? He paid closer attention.

“So there was a woman at this place where I was.”

“What place?”

“A woman at this place,” Amy went on, “but it wasn’t a woman at this place.”


“No,” Amy said. “It was me. It was” — she corrected herself with a humorous theatrical flourish. “It was I. It was a spa, right? A really expensive health spa. Ever been to one?” she asked him.

“Yes. Once.”

She laughed at him, in the bag, unstoppable. ,

“I’m not talking about a drunk farm. Although I’ve been to those, too, I have to tell you.”

“I have to tell you,” he said, “I have, too.”

“But this,” Amy said, “the setting of our story was a very fancy desert health spa.” She stopped and looked at him as though making sure she was among friends. Matthews did his best. “I was going to tell this as somebody else’s story. But it was me.”

“I see.”

“Well,” Amy said, “at this really expensive health spa there was a clairvoyant? The clairvoyant picked me. Me, right? He read my thoughts-that was the number.”

His instinct was to stop her. A lawyerly impulse. A human one? He didn’t.

“And the clairvoyant revealed to me, and to everybody in the fancy spa, around the beautiful fire in the evening, the clairvoyant revealed to me that there were two men in my life. And that was right. It was God’s truth. I had a husband who was not a very nice man. And I had a lover who, it turned out, was not so absolutely great, either. As it turned out,”

Her free hand, the one not holding the drink, began to tremble a little. As much as he wanted to, Matthews did not put out his own hand to steady it.

“So, when I went home, the spa gave me a record of my session with the clairvoyant. A recording — a tape, a CD, I don’t know. And would you believe I forgot all about it? I forgot it utterly; Until -“

It was Amy’s guessing game. She teased, grinning, tears beginning.

“Until your old man found it,” Matthews said.

She pointed her index finger, bingo, at him.

“Until he found it. The prick. Excuse me. Until he found it. Whereupon he divorced me.”

“I see.”

“And in fact I began to drink. And fact I later went to . . . the other sort of place you mean.” She looked closely at him again. “I might have known you there.”

“Yes, you might,” he said, “but actually no.”

“By then, my friend -” she stopped herself “Ah, we’re talking me, aren’t we? Not my made-up friend.”

“We’re talking first-person.”

“After the divorce, I needed a hospital, not a health spa. Get it?”

“Yes,” he said. “I understand. I’ve been there.”

“Of course,” she said, “you’ve been there.”

“Twice,” Matthews said. “For varying lengths of stay.”

“You and me,” Amy said. “It might even have been the same place.”

“That it might.”

Amy stood up and leaned on the arm of her leather sofa.

“Drinking makes me want to smoke,” she said. He looked up at her; leaning, she had cocked a hip in a kind of Attic stance, lifting the hem of the top she wore, turned away from him, searching in for all the cigarettes in the world to smoke at once. Turned away but, as it were, presenting.

He put it all together very quickly; an instinct for the logic of events. The presenting stance, the abasement.

So he stood silently beside her. How easily he might have kissed her and held her. The impulse was there. He drew his hand back and whacked her, as hard as she might reasonably require.

The hit stunned her. She put a hand to her bottom, flushing nicely and trembling very slightly with the sting of it. Then they stood in the moment, on the brink of it. Poised between what? Absurdity and death, eros and thanatos, the screech of lust and Cymbeline? What the boys in the jail called “down-low shit.”

But she did not call him vulgar names or question his sanity or turn in anger and astonishment. She said quietly, “I guess I deserved that.”

“I guess you did,” Matthews told her. His voice was stern and cold, though he took her by the hand. So they went to bed and there was some down-low shit. Had he not been distracted by his pleasure Matthews would have congratulated himself on the soundness of his observations and his quick reaction time.

He was drunk but so inflamed there was no question of his flunking it. He let her guide him to what she liked; experience told him this was best. You let her guide you to what she liked and some— times what she liked was a drag but often what she liked was delightful, an unsuspected turn, a novelty, warm and silky if not always very clean. So it was with Amy. Absolutely no rougher than she wanted it, he thought. Long-lasting and thorough.

All of that, but in the morning, when he came back from the bathroom, she was quietly crying. He had forced her to drink Why had he done it? Well. He leaned his arm against the lintel of the bedroom door and rested his forehead on it in a posture like grief Some remorse. Too bad.

After he had dressed in silence, he stood by her bed. Certainly, he would have liked to reach out. Really, to reach out, to say, “I’ve been there, Amy, love. See how like you I am?” To lay a hand softly on the shoulder of which he had become fond. But she stayed where she was, and he went and left her alone with the first day of the rest of her life. Easy does it. Walking out to tears. So dispiriting.

How true.

It occurred to him that her flustered reaction to Sister Sophia’s prattle about higher powers should have clued him.

He wrote his brief in sobriety next day and called the deputy master of the jail about his client and. Brand. “The guy’s dangerous. I was talking to his shrink.”

“Tell me about it,” said the deputy master.

He did all the things that duty required, but his first drink came not very late in the day; Happy hour at the Chinese restaurant in the strip mall that observed it earlier. Not-so-happy hour with Scotch he had been drinking. So anyone could see him take the same cup that late last night had killed his sparkling horizon. Atonement, the least he could do.

He did not call her that day or the Holding each other upright in Hampton next. But he did attend a performance jail, talking about walls of separation and of “Cymbeline” at the Community Theatre “Cymbeline’s” plot seemed ridicuous on every level he could imagine kind and he found its serious side impenetrable. The point of the production seemed to be the costumes and sets, inspired by Celtic art; there had been an exhibition of ancient Celtic artifacts at the college. The actors’ gowns were clasped by torques like daggers, the cloth inset with disks that made them shimmer handsomely. The show had gone in for aromatherapy, perfuming the stage to enhance the sort of altered state it was after.

Amy as Imogen looked tired and a little blowzy beneath her makeup. He sat a few rows from the stage so as to be able to see her. He felt ashamed of what had happened, and he had to keep reminding himself that she probably could not see him in the darkness. She did apparently forget her lines at several points, and fell back on mock Shakespeare. It was hard to tell. But when it came time for Imogen to die or pretend to die or whatever fateful thing it was the disguised Imogen did, Amy was very convincing.

The play had a few lines that reached him, impressed him enough to occasion a trip to the library.

It was but a bolt of nothing, shot at nothing,

Which the brain makes of fumes: our very eyes

Are like our judgments blind.

How true.

It occurred to him that her flustered reaction to Sister’s Sophia prattle about higher power should have clued him early on. It was the program speaking; the diction of addiction. Himself and Amy and Sister Sophia, all rummies together.

In a better world, he thought, he might have been her friend. They might well have found themselves together, in the place she talked about. On those grim rehab days that passed between hard, clear black lines, they might have had some fun. They might have formed a kind of madhouse friendship. Maybe more than friendship.

And it was not even impossible for him to imagine them, out in the world, soldiering together toward sobriety’s sparkling horizon. They would be serving humanity and their higher power. Holding each other upright in Hampton jail, talking about walls of separation and the Rights of Man. The rights of humankind, to be sure. Talking “Cymbeline.”

But as Sister Sophia might have put it, he was her lower power. How could it be otherwise? He was the man whose ex-wife once said of him “You don’t care whether you even get laid, as long as you can male some woman unhappy.” In that capacity he had the goodness not to call her.

He did see Amy once again before the winter was over.

It was a small place. She was in a bar, still on the sauce, in the company of a man somewhat older than herself. Naturally, Matthews recognized the boyfriend as a sadistic creep.

She did not seem to hold anything against Matthews. Of course they were both loaded. Amy and the Community Theatre had agreed to forgive each other’s limitations. She would be appearing again in the spring. Not Shakespeare this time. Chekhov.

He wished her well. Seeing her again provided him a rush from a pump, a hit from daily drip of regret and loss. It was time for a drink.

There was a toast for everything. It fell to him, buying the round, to propose it. Here’s to a shot at nothing? Here’s to love in all its infinite variety? Not life — he was not doing that one.

He touched her glass merrily and said, “Break a leg, Amy.”


Роберт Стоун 

Смех сквозь слезы

            В округе Хэмптон их запирали в краснокирпичных башнях и бойницах тюремной крепости позапрошлого века, словно родившейся в больном воображении пенитенциарной системы. Вид ее вызывал у многих нахальную ухмылку. Ожидавшие на ее мраморных ступенях граждане могли созерцать солипсизм колючей проволоки и образчик нетленной гражданской поэзии, начертанный на арочном своде из розоватого камня: «Учись трудиться и ждать».

            По большей части Питеру Мэттьюзу, пожилому адвокату из общественной адвокатской приемной, это место нравилось своим наигранным ужасом. В те дни, когда там требовалось его присутствие, он ездил за шесть миль в город. Весной и осенью при хорошей погоде поездка могла быть очень приятной. Проселочная дорога проходила вдоль лесистой гряды, охватывавшей старицу широкой, медленно текущей реки. По берегам реки шли поля кукурузы и метельчатого табака. Через пару лощин были перекинуты сохранившиеся еще деревянные мосты. Правда, в снежную или ветреную погоду дорога превращалась в мученье.

            Однажды в понедельник, под самый конец футбольного сезона, в квартире Мэттьюза раздался телефонный звонок — звонил молодой взломщик из Кейп-Кода по имени Джордж Лаплас. Этот Лаплас — парень без царя в голове и к тому же неудачник — оказался замешанным в краже и сбыте бирюзовых украшений Хопи. Подчищая свою бухгалтерию, полицейские Кейп-Кода расписали его дело так, что дальше некуда, и отправили его в тюремный бред Хэмптона, где он, как они надеялись, сломленный одиночеством и страхом, подтвердит их версию преступления в суде.

            Это было форменным свинством, и, несмотря на погоду, Мэттьюз решил ехать.

            По телевизору шла реклама футбольного матча, который должен быть состояться позже, сопровождаемая репортажем из Майами. Мэттьюз задержался у телевизора ровно настолько, чтобы ухватить с дивана краем глаза залитую солнцем кромку футбольного поля и клочок побережья. С самого своего развода он снимал две комнаты в бывшей сельской гостинице — большом фермерском доме, скрытом от дороги полями, сдававшимися хозяевами под выращивание кукурузы. Под настроение место было тихим и достаточно уютным. Наверху квартиру снимала пара вышедших на пенсию учителей из Нью-Йорка и высокий парень по имени Стокли, слесарь из местного хозяйственного магазина, который ездил на принадлежавшей магазину машине. Жильцы держались друг с другом вежливо — кивали при встрече и обменивались приветствиями. Хозяева — господин и госпожа Эсквивел — жили на соседней ферме метрах в пятидесяти. В свое время они бежали из Колумбии от большой местной разборки и поэтому не выносили никаких конфликтов.

            По пути к крытой стоянке Мэттьюз поймал на себе холодный, натренированный взгляд госпожи Эсквивел — от этой женщины не ускользало ничто.

            По мокрой двойной колее он вырулил на асфальтированную дорогу и поехал по направлению к городу. По скоростному шоссе было бы быстрее и легче, но у Мэттьюза к этой двухрядной дороге была почти ритуальная страсть. Погода в это день была сырой, и удовольствия дорога не доставляла. Он ехал навстречу мокрому снегу, быстро налипавшему на дворники. Горизонт вокруг него смыкался. На первом же знаке «стоп» его занесло, и он юзом выехал на желтую ограничительную линию. После этого он для компании включил было радио, однако там были только ток-шоу. Нытики, всезнайки, святоши. Пришельцы.

            В глубине души Мэттьюз ненавидел округ Хэмптон. Местная газета часто идиллически называла это место Счастливой долиной. Мэттьюзу же нравилось озадачивать друзей, называя его Долиной несчастий. У него даже был по этому поводу запас жестоких шуток. В то же время Долина была исключительно удобным с точки зрения зарабатывания на жизнь местом. Карьерный зуд Мэттьюза давно прошел, и жизнь в Хэмптоне могла быть разнообразной и извращенно приемлемой. В конце концов рутина Долины несчастий была его собственной жизнью и жребием, и поэтому в большинстве своем он их вполне сносно переносил.

            Он родился в Долине, и всю его жизнь она была перед его глазами — со своими нравоучениями и тайными ужасами. Не так давно понаехавшие в Долину врачи, ученые, инженеры принесли с собой в Хэмптон блаженную самоуверенность, абсолютно не подозревая о многочисленных драках, поджогах и убийствах, происходивших вокруг их бело-воротничковых убежищ. Мэттьюз знал черную сторону Долины. Это был его кусок хлеба. На спуске дороги к реке, в миле от первого крытого моста стоял одинокий деревянный многоквартирный дом — один из когда-то существовавшей улицы фабричных домов, построенных еще в период индустриального бума. Все другие дома давно сгорели. Мэттьюз к тому времени уже снимал квартиру у Эсквивэлов и почти каждый раз, проезжая мимо этого дома, видел детей — целый отряд белокурых головок. Ни возраст, ни число детей словно не менялось со временем. Сам дом был некрашеным, одно из окон было затянуто пленкой.

            Сквозь мокрый снег он увидел в открытом дверном проеме одного из детей, одетого по-летнему. Это была девочка примерно десяти лет в мешковатых джинсах и выцветшей поношенной футболке. Она стояла совершенно неподвижно, не обращая внимания на холод. На шее у нее было ожерелье из стеклянных камешков и блестящих кусочков металла. Ее немигающий пронзительный взгляд заставил его поежиться.

Он помахал ей, и она исчезла. Когда он пересек перекресток, ему показалось, что ее там никогда и не было.

Одиночество все-таки достало его, подумал он, сделало импульсивным, сдвинутым даже тогда, когда он был трезв. Именно в трезвые дни чувства подводили его. Вид детей иногда ворошил в нем воспоминания о прошлой семейной жизни, когда он водил сына в школу и пил с женой пиво.

По общему мнению, в семидесятые годы было тяжело воспитывать детей, и так оно и было в действительности. Восьмидесятые и девяностые были не лучше. Ему с женой еще повезло. Их единственный сын был нормальным, благоразумным ребенком, отчасти позаимствовавшим прямоту своей матери и добавившим к ней немного больше, чем надо, своего собственного «пессимизма». Так, по крайней мере, он сам его называл.

На полпути к городу его с радостным пренебрежением обогнала новенькая «Вольво», на бампере которой красовалась надпись: «Мы все — одна семья». Эта надпись была девизом городка, подразумевающим воображаемую связь обитателей Хэмптона с человечеством вообще, материализованном в виде вычурного абстрактного глобуса, опутанного меридианами и параллелями, с улыбающимся лицом Матери Земли. Может быть в том месте, которым стал Хэмптон, стало страшно растить детей? Откуда он мог это знать? Его взгляд был взглядом адвоката по уголовным делам, посвященного лишь во всевозможные лабиринты злобы.

Через пару миль показался город. Знаменитая тюрьма — минареты крысятника из красного кирпича с пристроенным новым крылом из молочного стекла — стояла у реки между двумя старыми фабричными зданиями, которые сейчас были заняты сбежавшими из города художниками. Рядом располагались обшарпанные офисы всевозможных организаций социального обеспечения. Это были остатки эры озабоченности, обилия идеологии и отсутствия практических решений. Как-то незаметно деньги в социальной сфере кончились, и эра эта перешла в настоящий упадок. В те времена каждый занимался чем мог: одна из банд специализировалась на «наездах» на петушиные бои сезонных рабочих, а некий сумасшедший поэт организовал детский театр, вызывавший у детей ненависть.

Мэттьюз припарковал машину на полицейской стоянке и поднялся по мраморным ступеням старого входа. В его поношенном парусиновом портфельчике лежало дело Джорджа Эдгара Лапласа. Устроившись в отведенном для адвокатов месте, Мэттьюз принялся просматривать записи дела. Когда парня арестовали в прошлый раз, он был слишком молод для Хэмптона; условия его приговора требовали содержания в колонии для несовершеннолетних. На этот раз они уж точно упекут его сюда.

В детстве Джорджу был неправильно поставлен диагноз умственной отсталости, и он провел несколько лет в школе для детей с подобными отклонениями. И вместо того, чтобы защитить его от самосознания, школа эта лишь укрепляла его. Некоторые из более преданных своей работе учителей водили с ним дружбу. Однако школа управлялась не персоналом, а молодыми заключенными с абсолютно адекватными умственными способностями. У этих подростков, которых просто сплавили из дому, ненормальной была только жестокость. В качестве средства для самолечения Джордж пристрастился к наркотикам, а те уже толкнули его в уголовный мир — не лучшее место для робкого астматика со слишком богатым воображением.

Конечно, размышлял Мэттьюз, системе нужны такие джорджи. Может быть, они даже нужны самому правосудию.

Он стал панком, фискалом, белой вороной, классическим трусом Бэкона, человеком, лишенным всякого уважения, поскольку сам он уважал только угрозу насилия и за добро платил предательством. Страх был его единственным другом и хозяином. Его существо было мудро предсказано одним жестоким английским политиком — душа Джорджа Лапласа была душой раба.

Бедный Джордж, продолжал размышлять Мэттьюз, просматривая дело молодого человека. Острый ум парня был его настоящей бедой. Он болтался с ним, притороченный к спине, по пенитенциарной системе штата, как лягушка с петардой, привязанной к ней садистом из школы для умственно отсталых. У парня даже хватало здравого смысла не задавать себе вопрос «почему», что делало знакомство с ним интересным, а борьба за него порой обретала смысл.

Мэттьюз беседовал со своим подзащитным в старом крыле тюрьмы, в часовне, сохранившейся с более гуманных времен. Часовня была временно разделена на отдельные помещения оштукатуренными перегородками с плексигласовыми окнами. Перегородки сильно не доходили до потолка и уже носили на себе заметные следы местного варварства.

Помещение для бесед было закрыто снаружи, поскольку в нем после обеда проходили две беседы. Два охранника, или «вертухаи», как их называли заключенные, могли слышать со своего поста каждое слово разговора. Молодой подзащитный Мэттьюза, сидевший по другую сторону грязной перегородки с мутным плексигласовым окном, выглядел совершенно ошалелым от страха.

В тридцати пяти футах от него за другой перегородкой маньяк по имени Брэнд, похоже, флиртовал с высокой зубастой рыжеволосой женщиной. Именно Брэндом и был напуган Джордж Лаплас.

— Да он мне все пальцы переломает, чувак, — говорил Джордж своему адвокату. — Он сам это сказал. Что переломает. В обед.

Полный ужаса заикающийся полушепот Джорджа мешал Мэттьюзу, который пытался выудить подробности его дела из кучи подложных документов.

Чтобы получше разглядеть Брэнда, Мэттьюз надел очки. Парень выглядел обычным мужланом, хотя и достаточно опасным. Мэттьюз видел его раньше. Лет ему было около тридцати, и сложен он был весьма внушительно. Его волнистые светлые волосы в бесшабашном беспорядке падали ему на глаза. Несмотря на его идиотские усы, девушки, часто к своему собственному сожалению, видели в нем падшего, но милого ангела.

Брэнду было самое место в тюремном лазарете. Зэки знали, что для того, чтобы попасть в этот лазарет, надо было действительно отчудить что-нибудь эдакое. Например, оттрахать или искалечить какого-нибудь недоноска. На Мэттьюза также произвела впечатление собеседница парня, явно принадлежавшая к цивилизованному обществу.

— Он уж точно мне пальцы переломает, гадом буду, — продолжал повторять Джордж.

Тем временем собеседница Брэнда выложила на своей стороне разделявшего их стола с перегородкой колоду гадальных карт.

— А он что, сам сказал, что переломает тебе пальцы? — спросил Мэттьюз.

— Да сказал же тебе, гадом буду! Он еще сказал: «Поспорим, что я тебе пальцы переломаю? Не каждый это сделает. Не каждый».

— И что ты ему на это ответил? — спросил Мэттьюз.

— Что ответил, что ответил? А ты бы что ответил?

— Ты потише, потише, — сказал Мэттьюз.

Сидевшая молодая женщина казалась очень высокой. Она была в замшевой юбке по щиколотки, ботинках и свитере с высоким воротом, который, как решил Мэттьюз, выгодно подчеркивал выпуклость ее маленькой груди и прямую линию плеч.

Мэттьюз продолжал наблюдать за парой. Женщина смеялась над тем, что рассказывал ей Брэнд, и Мэттьюз лихорадочно ощутил нечто похожее на примитивную физиологическую ревность. Рядом с ним, надежно упрятанный за решетку, сидел самопровозглашенный самец-победитель, узнаваемый по своей готовности обломать тебе по своей прихоти пальцы, и перебрасывался похотливыми взглядами с поверженной самкой своего вида. Это было неприятно, но такова была жизнь.

— Слушай, законник, — запричитал Джордж, инстинктивно понизив голос. — Ты меня из этого крысятника можешь вытащить?

— Не высовывайся на время, — прошептал в ответ Мэттьюз, пока они оба продолжали наблюдать за Брэндом. — Ты знаешь, как это делается. А что это с ним за девица? Не жена его?

— Да она же спец по мозгам, чувак, — Джордж попытался улыбнуться. — Она ему мозги вправляет.

— Картами?

— Ну да, судьбу предсказывает, — объяснил Джордж.

— Ну ладно, — сказал Мэттьюз. — просто держись от него подальше. Старайся не привлекать его внимание.

— Во-во, — сказал Джордж. — И флаг мне в руки.

— Я переговорю завтра с администрацией. Мы тебя отсюда переведем, поверь мне.

— Завтра?! — лицо Джорджа поползло вниз. — Я думал, сегодня. Ты ж меня настроил.

— Да ты, я смотрю, оптимист, — сказал Мэттьюз. — Некоторые вещи за один день не делаются. Так что надо тебе еще одну ночь продержаться, а завтра все будет в порядке.

Мэттьюз дождался, пока его подзащитный выйдет из часовни. Он заметил, как Брэнд, потеряв интерес к своей прелестной посетительнице, смерил Джорджа Лапласа хищным взглядом.

Тюремные правозащитники называли это место «зоопарком», однако, думал Мэттьюз, это было еще хуже, это место было аквариумом, виварием. Человек в этом месте был низведен до уровня обезьяны; до уровня насекомых под сосновыми иголками леса. Некоторые из них совсем крошечные, и большие поедают маленьких.

Мэттьюз представил себе Брэнда и Лапласа в новом якобы безопасном крыле. По телевизору показывают викторину, Джордж Лаплас сидит, спрятав руки под задницу. Не обращая внимания на свой дурацкий сэндвич с колбасой, он пристально наблюдает за своим врагом. В одном углу Кинг-Конг Брэнд, в другом — негодяй Бэкона Джордж Лаплас.

Мэттьюз затолкал свои бумаги в портфель и направился к выходу. Он чувствовал подавленность и раздражение. И еще злость. Это было гнусное, опасное время суток, и он ощущал себя всем тем, кем алкоголик на излечении не должен был себя ощущать. Голодным. Злым. Одиноким.

Гадальные карты все еще были разложены перед хорошенькой женщиной-адвокатом на столе по ее сторону барьера.

— Не забудь принять лекарства, — прокричала она вслед своему подзащитному.

Владелец прекрасного секрета Брэнд повернулся и рассмеялся. Мэттьюза затрясло. Он на мгновенье остановился у входа в часовню и почувствовал, как что-то скользнуло у его ноги. Один из тюремных котов, огромный серый скопец, завернулся вокруг его икры и лодыжки. Помесь персидской и дворовой породы, с пушистой шеей и огромными глупыми глазищами, кот этот остался в наследство от более мягких, домашних тюремных деньков. Старая часть тюрьмы выглядела как Большой Дом на картине Кагни, однако в действительности служила вполне сносным местом проживания шерифа, его семьи и кошек. В настоящее время в тюремном здании никто не жил, и оставшиеся с тех времен коты были просто досадным неудобством.

— Да пошел ты, — Мэттьюз отдернул ногу. Вообще-то он котов любил. — Проваливай.

Возникшая в дверях широкогрудая, крепко сбитая седая женщина подхватила кота на руки.

— Эй, Луи, — заговорила она с ним. Ты что это ошиваешься в часовне?

На женщине была лыжная форма и кепка бейсбольной команды «Пэтриотс» из Новой Англии.

— Ну что?

— Здорово, сестра, — поздоровался с ней стоявший у двери часовни тюремный охранник.

— Здорово, Чарли, — почесывая кота под подбородком, она посмотрела на Мэттьюза.

— Как дела, молодой человек? Адвокат, что ли?

— Так точно, — отрапортовал Мэттьюз.

Женщину звали сестра София. Она была монахиней или бывшей монахиней. Мэттьюз точно не знал. Работала она в одном из соседних патронажных учреждений, а также служила тюремным католическим капелланом. Женщиной она была веселой, видела его до этого много раз, однако отличать от других адвокатов так и не научилась.

С котом под мышкой она оглядела часовню, в которой молодая психологиня тщательно заворачивала колоду гадальных карт в бежевый носовой платок.

— Что-то мне это не нравится, — произнесла монахиня. Она вынесла кота наружу через открытую металлическую дверь, выпустила его в кабинет и вернулась. — Все эти суеверия на букву «г».

— Это вы со мной разговариваете? — спросила рыжеволосая психологиня.

— Да. Это я с тобой говорю, — ответила монахиня. — Ты что это, дамочка, делаешь? Играешь во вселенскую «монополию»?

— Вы имеете в виду колоду оракула?

— Ее, ее. Не нравится мне эта чепуха.

— Это терапевтическое средство. Карты помогают им говорить о себе.

Она повернулась к разглядывавшему ее Мэттьюзу.

— Это их расслабляет.

Судя по голосу, она была из местных. Происхождения она была, вероятно, скромного, иначе семья хотя бы исправила ей прикус.

— Может быть, в этом что-то есть, — обратился он к сестре Софии, хотя смысла делать Брэнда еще более свихнутым он не видел.

Разговорчивая монахиня кинула мгновенный взгляд на Мэттьюза и опять повернулась к психологине.

— Эта чепуха есть просто-напросто дьявольское суеверие, — провозгласила она. — Это она разделяет Душу и Высшую силу.

Серый кот проник назад в часовню через металлическую дверь и слушал разглагольствования монахини, как давний знакомый. Поскольку ей никто не возразил, монахиня почувствовала себя победительницей.

— Вы только на нее посмотрите, — она кивнула в сторону психологини. — Она, видите ли, этим ребятам помогает!

Она оглядела комнату для свиданий, как будто высматривая большую аудиторию.

— Гадальные карты! — завопила она. — Фу-у-у!

За котом возник пожилой заключенный с метлой.

— А нам, едреныть, положено, — просипел он.

— Попридержи язык, Бобби, — вмешался охранник.

— Но им же действительно положено, — залилась краской молодая женщина. — Им положена терапия в любой форме. И это не вступает в конфликт с Высшей силой. Понимание себя только помогает Ему.

И психологиня показала на распятие, все еще стоявшее на краю алтаря в глубине комнаты.

— А что, если я скажу, что это действительно суеверие? — резко обернувшись к Мэттьюзу, она испугала кота. — Бьюсь об заклад, что это незаконно. То есть я хочу сказать, а где же эта граница?

— Все равно, — разъяренная сестра тыкала в гадальную колоду психологини.

— Я не желаю видеть этой волшебной дряни во вверенном мне учреждении. Если еще увижу их — прикажу выкинуть.

— Конечно, вы можете это сделать, сестра, — выговорила рыжеволосая психологиня. — Потому что вы служите администрации, а не заключенным. Да вы просто вертухай.

При этих словах все вокруг застыли, потрясенные.

— Вы ее слышали? — обратилась к аудитории сестра. — Вы слышали, как она меня назвала?

На самом деле, всем было известно, что сестра София — неплохой в своем роде человек — по-своему интерпретировала неписаные правила. Поэтому некоторые вещи лучше было не оставлять на ее усмотрение.

— Может быть, вам лучше извиниться перед сестрой, — сказал надзиратель. — А то вы уж чересчур.

— Пыл полемики, — определил Мэттьюз.

Сестра София подобрала с пола кота и окинула каждого из них совершенно затравленным взглядом. Она так срослась с тюрьмой, что обвинение было действительно беспощадным. Мэттьюзу пришло в голову, что психологиня просто это до конца не понимала. Видно было, что она была здесь новенькой.

В это время сработала световая сигнализация, и усиленный динамиком голос администратора объявил, что время свиданий истекло.

— На выход, ребята, — надзиратель начал подталкивать их к двери.

Сестра София с прошмыгнувшим между ногами Луи стала подниматься по каменным ступеням.

— Целых тридцать лет! — она проследовала за жирным котярой-кастратом в сырой каменный коридор. — Тридцать лет в этом вшивом притоне!

Мэттьюз протянул молодой женщине руку: «Просто взаимное непонимание. Пит Мэттьюз».

Ее звали Эми Литтлфилд.

Они задержались в гостевой комнате со стенами из темного дерева.

— Вы знаете, ваш парень запугивает моего подзащитного.

— О! Он всегда так павлинничает. Он сказал мне, что настоящий парень только тогда проходит проверку, когда переломает кому-нибудь пальцы. Он по-своему пытается произвести на меня впечатление.

На ее лице промелькнула виноватая улыбка.

За воротами тюрьмы на Уотер-стрит было холодно и уныло. На тюремных ступенях и в фонарном свете билась мелкая крупка.

— Ну и как?

— Ему надо принимать психотропные лекарства. Я имею в виду, что его место не здесь. Но сделать-то что можно?

— Я так и подумал. А еще я беспокоюсь за Джорджа.

— Неужели? А на вид ваш подзащитный выглядит вполне внушительно.

— Совсем нет, — принялся объяснять Мэттьюз. — В последний раз, когда он был здесь, он был еще несовершеннолетним, и я его вызволил по судебному предписанию. Вот он и считает меня кудесником.

— Ну что ж, удачи.

Они разошлись, и каждый стал прокладывать свою слякотную дорожку следов. Мэттьюз пошел вдоль набережной, подставляя плечо штормовым порывам ветра с реки. Он уже почти дошел до стоявших в центре фабричных зданий, как вдруг повернулся и зашагал в сторону Эми. Услышав его шаги за спиной, она остановилась и сошла с тротуара.

— Что вы имеете в виду, говоря, что здесь ему не место?

— Я имею в виду, — она рассмеялась, — что он ненормальный и должен лежать в больнице.

— Ну да, ну да.

— Неужели вы подумали, что я встала на его сторону? Что я его считаю хорошим парнем?

— Я не был уверен. Вы ведь работаете в патронаже.

Она отрицательно покачала головой, наблюдая, как он прошелся взглядом по улице. Он подумал, что вот еще чуть-чуть, и она спросит его, не ищет ли он чего-нибудь.

— А что, Эми, не выпить ли нам чего-нибудь?

Она рассмеялась, странным образом смущенная, и это смущение показалась ему знакомым.

— Я не пью, — сказала она весело, хотя ее заявление не исключало возможности общения.

— Ну и ладно. Выпьете яблочной фанты.

— А что это такое?

— Вы попали в правильные руки, — сказал Мэттьюз.

Молодая психологиня остановилась, одной рукой защищая очки от ледяного дождя, а другой пытаясь прикрыть шарфом свои огненные волосы. Маленькие градины прилипали, не тая, к ее медным прядям, как крошечные кораллы.

— Минутку, минутку, я еще не попала в ваши руки.

— Конечно, нет, — сказал Мэттьюз, размышляя о том, не показался ли он ей слишком старым. Сама она не выглядела старше тридцати пяти.

— О! — сказала она, и ее немного смущенный смех вызвал у него надежду.

— Я не удивлен тому, что вы психолог, Эми.

— Правда? — спросила она, пока они оба пытались укрыться от ветра. — А почему?

Он просто насмехался над ней. Его жизнь стала настолько одинокой, что он почти перестал следить за тем, что и кому говорил.

В ресторане, которым заправляли немецкий хиппи-повар и его американская жена-аспирантка, трезвый Мэттьюз обнаружил яблочную фанту. Ресторан был совсем не уютным, а каким-то черно-серым, с налетом европейского кича и стильной угрюмой немкой-официанткой, приехавшей по студенческому обмену.

— Забавно, — сказала Эми, когда им принесли заказ — фанту для нее и скотч для Мэттьюза, — что они все еще подают такой летний напиток, хотя на дворе уже зима.

Мэттьюз согласился с этим.

— Вы не голодны? — спросил он ее.

Она со своей странной веселостью стряхнула его вопрос. Мэттьюз пытался незаметно рассмотреть ее. Ее рыжие волосы выглядели натуральными, и, как у всех рыжих, кожа у нее была веснушчатая, а глаза водянисто-голубые. Эти почти бесцветные глаза под длинными ресницами на худощавом волевом лице удивительно волновали. Все это делало ее чувственной, невинной и трогающе простой. Уязвимой.

Сидя за столом напротив нее, он позволил себе немного поразмышлять о ее характере и внутреннем мире. Отпор, данный ею туповатой сестре Софии, подкупал и в то же время выглядел самодовольным и нервическим. Слишком жестоко было обзывать бедную женщину вертухаем. И сама Эми выглядела ненамного умнее монахини, эдакий разночинец в юбке со своей гребаной границей.

На самом деле в этот момент Мэттьюзу было все равно, какой была Эми. Его жизнь была достаточно одинокой, однако он не искал товарища по оказанию помощи бедным. Эми привлекала его чувственно, физически, плотски — именно так он хотел ее. Злоба научила его отчужденности. Весь фокус состоял в том, чтобы не откликаться на свои собственные чувства и не позволить растрогать себя внезапной нервной рассеянностью Эми и появившимся на ее лице выражением брошенного ребенка.

— Вы действительно не хотите чего-нибудь покрепче?

Она отрицательно покачала головой. Теперь, как он заметил, она была сама сдержанность и сомнение — ни выпивки, ни ужина, ничего. И все же шестое чувство подсказывало ему, что она была не прочь пофлиртовать.

— Мне понравилось, как вы отшили сестру Софию, — сказал Мэттьюз, держа в руке второй за вечер стаканчик.

Комплимент, казалось, не доставил ей особого удовольствия. Несколько секунд она молча смотрела на него.

— Я потом уже пожалела. Мне не надо было обзывать ее вертухаем.

— Да бросьте вы. Она сама задиралась.

Он наблюдал, как она беспокойно ерзала на своем большом деревянном стуле. Чтобы как-то продвинуться вперед, ее надо было подбодрить.

— И к тому же она действительно вертухай.

— О, боже, тогда это еще хуже.

— Совершенно верно, — неожиданно для себя расхохотался Мэттьюз. — Извините.

— Ну вот, — сказала она. — Я действительно оказалась идиоткой.

— Нет, нет. Мне понравилось ваше поведение.

Собственная наигранная лесть вызвала у него легкий приступ стыда. Он явно недооценил ее.

— Я вела себя просто как напыщенная ханжа.

— Ничего подобного. Я не думаю, что вы позволили себе что-то неуместное.

Слово «неуместное» пришло ему на язык, подумал он, действительно кстати, такое тонкое и совсем в духе времени. У каждого бывали минуты, когда по глупости или от огорчения поведение становилось неуместным. Неуместная ярость ведет к неправильным оценкам. Идеализм невпопад также неуместен. И случается почти с каждым, даже с самыми праведниками.

— Правда? — воскликнула она.

— Правда. Выпейте.

В этот раз она прореагировала на его предложение по другому — ее состояние явно перевозбужденного сожаления прошло. Он вдруг увидел в ее водянистых глазах вызов и приглашение к флирту.

— Нет, нет, — сказала она твердо. Твердость, однако, была несколько нарочитой.

Мрачная фрейлейн давно с неодобрением посматривала на них. По ее мнению, им надо было либо перестать волынить и заказать ужин, либо выметаться. Поэтому она пошла выполнять новый заказ Мэттьюза, надув губы. Яблочную фанту для дамы и еще один скотч для него. Эми тем временем отправилась в туалет.

За принесенной выпивкой Мэттьюз вспомнил о свадьбе, на которой он гулял на прошлых выходных. Там еще кто-то предложил выпить лэхаим — за жизнь. Именно там и тогда Мэттьюз решил, что он по своей воле никогда не будет пить за такой тост. Однако и сцен по этому поводу он закатывать не будет.

Возвратившись, Эми задумчиво рассматривала свой стакан с соком.

— Я не пью уже давно, — объявила она.

Мэттьюз подумал о том, что она может снова стать восхитительной. Он понял, что она предлагала ему повернуть невидимый рычаг. Интересно, насколько ему позволено нажать?

— Я думаю, что сегодня можно сделать исключение. Ей-богу. Вы сегодня действительно хорошо сражались.

Фраза вышла неуклюжей, он чувствовал это. Уж очень трудно было над ней не подтрунивать. Его языком словно водил черт.

— Я имею в виду, что вам хотелось бы об этом забыть, правда? — решил он отступить.

— Вы знаете, — сказала она, как бы начиная обстоятельное объяснение. — Я играла в пьесе.

— В пьесе?

И Эми рассказала ему о своей второй карьере.

— Я год жила в Нью-Йорке, играла в маленьких театриках и почти что получила роль в одной из пьес Шекспира на ежегодном шекспировском фестивале.

— Неужели?

— Кроме шуток. Было бы действительно здорово.

— Шекспир в парке? Еще бы.

— Да, я ее почти получила, верите? Без дураков.

Другая Эми. Живая. Однако все еще приправленная сожалением.

— Ну и ладно. А у меня все-таки были прекрасные роли. Например, в пьесах Одетса. Вы знаете Клиффорда Одетса?

— Конечно. «В ожидании левши».

— Мы ее не ставили. Мы ставили две его второстепенные короткие пьесы, а еще у нас была художественная читка его пьесы «Тело Джона Брауна».

— Ну да! А за кого вы читали?

— Не дразните меня, — сказала она. — Не подтрунивайте над моей жизнью в Нью-Йорке.

— Я не подтруниваю, — ответил Мэттьюз, который на самом деле и не думал этого делать. — Это же здорово.

— Ну, не так уж и здорово, потому что этого уже нет, и мне надо зарабатывать на жизнь. И зарабатываю я на жизнь клинической психологией.

— И достаточно профессионально.

— Ну да, конечно.

Она объяснила, что бросила пить, потому что это мешало запоминать роли: «Становишься пустой. Зависаешь. Понимаете, забываешь реплики и целую роль».

— Понимаю.

— Когда пьешь, случаются такие сбои.

На мгновенье кончик ее языка коснулся верхней губы, она осмотрела ресторан. Был занят еще всего один столик. Две моложавые преподавательские пары поедали шоколадный торт. «Я не знаю, может это всего лишь суеверие».

— Это уж точно. В какой пьесе вы играете?

— «Цимбелин». Шекспир.

— Я что-то ее не припомню.

— Да, ее не так часто ставят. У нее какой-то странноватый сюжет. Однако кое-какие моменты есть.

— Почему бы вам не присоединиться ко мне? — спросил Мэттьюз. — Выпейте. А потом мы закажем что-нибудь поесть.

— А что, надо?

Потом уже он задавал себе вопрос о том, почему тогда так сильно давил на нее. Как будто это был выпускной вечер, а она была старшеклассницей-девственницей, которую он хотел споить фруктовым вином. Задавая ему этот вопрос, она казалась такой безнадежно пассивной, вялой, нелепой. Она словно напрашивалась сама и выпила бы, если бы он ее заставил. И он ее заставил.

— Абсолютно.

— И что же мне выпить?

— А что вы хотите?

— Я люблю маргариту.

И он заказал ей тевтонских маргарит, и она их выпила приличное количество, неразбавленных, с солью, и тяжесть, наконец, свалилась с ее хорошеньких плеч. Она пересказала ему содержание «Цимбелина», которое на этом уровне действительно звучало странно. Они посмеялись над этим. Но когда она поднялась на ступеньку выше, они оба посерьезнели. Она много думала о пьесе и ее героине по имени Имоджен, которая выглядела чудаковатой.

— И странно, — сказала она, — возвращаться с репетиции, от Шекспира, к жизни переступивших закон подростков.

На какой-то момент он не мог взять в толк, о чем она говорит. «Не говори «переступивших закон». Сойди с трибуны».

Она обиделась, вспыхнула и ненадолго замолкла, а ведь это было единственным, что он сказал по дружбе.

Она жила в старом центре Хэмптона, в офисном здании, которое служило теперь жильем для разных людей, связанных между собой странными отношениями. «Нетрадиционные семьи», как принято называть их сейчас.

— Выпить у меня нечего, — сообщила она. — Я не держу дома спиртного.

Поэтому они сделали крюк через магазин на площади, где и отоварились скотчем, текилой и дешевой маргаритой.

Ее квартира была с высокими потолками и множеством окон с цветочными горшками на подоконниках. Он подумал, что в дневное время квартира должна быть очень светлой. На одной из стен висели театральные афиши и несколько фотографий Эми в театральных костюмах. Эми, немного пошатываясь, ушла переодеваться, а он стал их рассматривать.

В кухне он вытащил из холодильника лотки со льдом и приготовил на скорою руку крепкие коктейли. Она вернулась в серо-зеленых обтягивающих брючках и бурнусике чуть более светлого оттенка. Очки у нее были со слегка затемненными стеклами. Волосы свои она распустила. Они присели через подушку друг от друга на огромный диван коричневой кожи, который придавал комнате вид деканата в местном колледже.

Она немного поерзала, уютно устраиваясь на диване.

— Ух, люблю кожу, — она довольно откинула голову, а затем повернулась к нему. — Однако, на ней потеешь.

Момент был самым подходящим, но он был поглощен выпивкой. Затем на него напало смешливое настроение, он поведал ей несколько своих любимых тюремных ужасов, над которыми они вдвоем по-товарищески посмеялись. Историй было немного, поскольку содержание их наводило тоску, а он не хотел все испортить. Эми принялась рассказывать истории о каком-то другом месте, которого она не назвала. Может быть, больница? Он насторожился.

— Там вместе со мной была еще одна женщина.

— Где?

— Там была женщина, — продолжала Эми. — И там ее не было.

— Не было?

— Нет. Это была я. Это был, — она поправила себя забавным театральным жестом, — это был, это был курорт, так? Очень дорогой лечебный курорт. Бывали в таком?

— Да. Однажды.

Она засмеялась над ним, взятым в плен, и никак не могла остановиться.

— Я не говорю о лечебницах для алкоголиков, хотя и там я была.

— Должен тебе признаться, что я там был тоже.

— Но это был очень роскошный лечебный курорт в пустыне. — Она прервала себя и посмотрела на него, как будто желая удостовериться в том, что он был одним из ее друзей. Мэттьюз старался как мог. — Я собиралась рассказать тебе эту историю как историю кого-то другого. Но это была я сама.

— Я понимаю.

Так вот, на этом роскошном курорте был ясновидец. И он выбрал меня. Меня, понимаешь? И он действительно прочитал мои мысли — это был номер.

Ему захотелось остановить ее. Адвокатский инстинкт. Или человеческий? Но он не стал.

— И ясновидец открыл мне и всем на этом роскошном курорте, сидевшим вечером вокруг огня, ясновидец открыл мне, что в моей жизни было двое мужчин. И это было правдой. Это было сущей правдой. У меня был муж — не очень-то приятный человек. И любовник, который, как это выяснилось, тоже был так себе. Как это потом выяснилось.

Ее свободная рука, та, в которой не было стакана, слегка задрожала. Мэттьюзу очень захотелось накрыть ее своей ладонью и прекратить дрожь, но он этого не сделал.

— Перед отъездом домой мне выдали на курорте запись — пленку, диск, уж и не помню что. И можешь себе представить, что я все забыла? Совсем забыла. Пока…

Эми словно играла в «угадайку». Она с усмешкой поддразнивала его, а слезы уже стояли в ее глазах.

— Пока твой благоверный не обнаружил это, — сказал Мэттьюз.

Ее указательный палец утвердительно вскинулся:

— Пока он не обнаружил это. Старый хрен… Пардон… не обнаружил это… и развелся со мной.

— Ясно.

— И вот тогда я запила. А потом уже отправилась в другое место… ну, то, которое ты имел в виду.

Она внимательно посмотрела на него и добавила:

— Может быть, там я тебя и увидела.

— Может быть, — сказал он. — Хотя это и не так.

— А затем, друг мой… — она оборвала себя. — А, это мы обо мне разговариваем, так что ли? А не о моей придуманной подруге?

— Это мы друг о друге разговариваем.

— После развода мне нужна была больница, а не курорт. Понял?

— Понял. Я сам там был.

— Конечно, ты там был.

— Дважды, — сказал Мэттьюз. — На разные сроки.

— Ты и я, — сказала Эми. — Это могло быть одним и тем же местом.

— Вполне возможно.

Эми встала и облокотилась на спинку кожаного дивана.

— Когда я выпью, мне хочется курить, — сказала она. Он посмотрел на нее — облокотившись, она согнулась в бедре, приняв классическую позу. Край ее кофточки приподнялся. Она отвернулась от него, высматривая все сигареты на земле, которые она могла бы выкурить за раз. Отвернувшись от него, она демонстрировала себя.

Он интуитивно понял всю логику последующих событий. Ее демонстративную позу и униженность.

Он молча поднялся за ней. Он мог бы легко поцеловать и обнять ее. Она хотела этого. Он размахнулся и сильно шлепнул ее. Она это заслужила.

Удар ошеломил ее. Она опустила руку на ягодицу, мило зардевшись и немного дрожа от его ожога. Мгновение они стояли, словно балансируя на краю. Над чем? Над нелепостью и смертью, Эросом и Танатосом, воплем похоти и «Цимбелином». Тем, что ребята в тюрьме называют «интимом».

Но она не обозвала его, не спросила его, в своем ли он уме, не взорвалась яростью или изумлением.

— Мне кажется, я получила свое, — тихо произнесла она.

— Я думаю, да, — сказал Мэттьюз. И хотя он взял ее за руку, голос его был груб и холоден. Они пошли в спальню, и там был этот самый интим. Если бы Мэттьюз не был так распален, он бы поздравил себя с наблюдательностью и быстрой реакцией.

Он был пьян, но так возбужден, что срыв был невозможен. Он позволил ей показать ему, как ей нравится — опыт подсказывал ему, что это было наилучшим решением. Вы позволяете ей показать вам, как ей нравится; иногда то, что ей нравится, утомляет вас, но часто доставляет удовольствие, представляет собой неожиданный поворот, новшество, бывает теплым и шелковистым, даже если и не всегда чистым. Так было и с Эми. Ни на йоту грубее того, чего она желала, думал он. Наслаждение было длительным и полным.

Все было так, однако, когда на следующее утро он вышел из ванной, она тихо всхлипывала. Он заставил ее выпить. Зачем он это сделал? Ну, ладно. Он облокотился на косяк двери спальни и склонил голову в печальной позе. Немного раскаянья. Да, получилось не очень.

В молчании одевшись, он постоял около ее кровати. Ему хотелось что-то сделать. Может быть, извиниться, сказать: «Я был там, Эми, любовь моя. Ты видишь, как мы похожи?» Мягко положить ладонь на плечо, которое ему успело так понравиться. Но он не шевельнулся. Он ушел и оставил ее один на один с первым днем ее оставшейся жизни, всю в соплях. Просто спустил на тормозах. Боже, как же это уныло.

На следующий день он написал на трезвую голову краткий отчет и позвонил заместителю начальника тюрьмы по поводу своего подзащитного и Брэнда.

— Этот парень опасен. Я разговаривал с его психологом.

— Можешь мне об этом не рассказывать, — ответил заместитель.

Он выполнил все, что требовали от него в этот день обязанности, однако первый глоток настиг его, когда было еще не так поздно. Он позволил его себе в китайском ресторане, выходящем на узкую торговую улочку, в тот ранний, в этом ресторанчике «веселый час», когда закуски под выпивку отпускают бесплатно. Для него этот час был не очень-то веселым, с тем же самым скотчем в руке. И каждый мог видеть его с тем же стаканом, который вчера убил его любовь. Искупление? А что еще он мог сделать?

Он не позвонил ей ни на этот день, ни на следующий. Однако он пошел посмотреть «Цимбелин» в местном театрике. Сюжет пьесы был странным, на каком бы уровне он его ни представлял, а серьезности его он понять не сумел. Изюминкой постановки были костюмы и декорации, создание которых, видимо, вдохновлялось произведениями шотландских умельцев; в свое время он посетил выставку древних предметов шотландской культуры в колледже. Актеры были одеты в балахоны, прихваченные на боках кинжалами с кручеными рукоятками. Ткань балахонов была со вставками из металлических дисков, причудливо мерцавших. Воздух сцены был насыщен ароматическими веществами, уносившими зрителей из реального мира, и все представление было похоже на ароматерапию.

Эми в роли Имоджен выглядела уставшей и немного неряшливой под гримом. Он сидел в одном из первых рядов, чтобы лучше ее видеть. Ему было стыдно за происшедшее, и он продолжал утешать себя тем, что она, вероятно, не видит его в темноте зрительного зала. Она явно в некоторых местах забыла свои реплики и на ходу придумывала за Шекспира. Впрочем, кто его знает. И все же, когда переодетой Имоджен пришло время умереть, изобразить свою смерть или встретить свой роковой конец, Эми была очень убедительна.

Несколько реплик пьесы так его проняли, что он отправился в библиотеку.

«Гром ниоткуда, выстрел в никуда,

что ум наш строит в зыбкости тумана:

глаза слепы, суждения незрячи».

Как это верно.

Ему пришло в голову, что ее возбужденный ответ на болтовню сестры Софии о Высшей силе должен был дать ему ключ к разгадке гораздо раньше. Язык пагубы — так ее этому там научили. Его самого, Эми, сестру Софию, всех пьянчужек.

В лучшем из миров, подумал он, он мог бы стать ее другом. И они могли бы оказаться вдвоем в том месте, о котором она говорила. И в эти мрачные периоды протрезвления между тяжелыми черными полосами у них было бы немного радости. И среди этого безумия между ними могла бы завязаться дружба. Может быть, что-то больше дружбы.

И ему показалось даже возможным представить себя и ее за пределами этого места, идущих вместе к сверкающим горизонтам трезвости. Они служили бы человечеству и своей Высшей силе. Поддерживая друг друга в хэмптонской тюрьме. Разговаривая о границе между верой и терпимостью и правах человека, правах человечества, если быть точным. Обсуждая «Цимбелина».

Но, облекая это в слова сестры Софии, он был ее Низшей силой. А как иначе? Он был человеком, о котором его бывшая жена как-то сказала: «Ты не преминешь потрахаться, только бы сделать женщину несчастной». И в этом качестве у него хватало добродетели не звонить ей.

Он встретил Эми еще раз на исходе зимы. Она сидела в баре, такая же развязная, в компании мужчины немного старшее ее. Естественно, в ее приятеле угадывался подонок-садист.

Похоже, что она не держала на Мэттьюза зла. Конечно, они оба набрались. Эми и местный театрик простили друг другу ограниченность каждого. Она появится на сцене весной. На этот раз не в пьесе Шекспира. У Чехова.

Он пожелал ей удачи. Встреча с ней была для него как адреналин в крови, как бегство от постоянно буравившего мозг чувства сожаления и потери. Надо было выпить.

Существовал тост на все случаи жизни. Тост этот выпало произносить ему как купившему выпивку. За выстрел в никуда? За любовь в ее бесконечных проявлениях? Не за жизнь — это был не его тост.

Он весело чокнулся с ней и произнес: «Ни пуха, ни пера, Эми».


Чикаго, август 2002 г.