01 Ноября 2019

Колонка 35

Леонард Майклз (Leonard Michaels, 1933-2003) был мастером рассказа. Сборники его рассказов занимают почетное место среди наиболее любимых, значительных и интересных образцов «малой» прозы последней половины двадцатого столетия, начиная со сборника «Анатомия успеха» Going Places – 1969), имевшего ошеломляющий успех, до последних рассказов (которые он не успел при жизни опубликовать в виде отдельного сборника), напечатанных в журналах   The New Yorker (откуда взят предлагаемый вам рассказ), Threepenny Review,  Partisan Review.

В рассказах, написанных на каждом из этапов своей писательской карьеры Майклза, объектом его интереса становились люди в период высочайшего напряжения. Он никогда не боялся говорить о самых интимных сторонах человеческих отношений – сексе и любви, а также других сокровенных сторонах и пристрастиях человеческой природы – сплетнях, неуживчивости, чувстве вины и ярости. По словам литературного критика Джона Ноукеса (John Hawkes) Майклз был действительно бесстрашным писателем – одновременно «разрушительным, жизнерадостным, обнаженным и креативным в самом прямом смысле этого слова. Он исследовал мотивации своих героев с беспощадным юмором и потрясающей искренностью. Чуткость его писательского уха к родному языку ставит его в один ряд с такими известными авторами, как Филип Рот (Philip Roth), Грейс Пейли (Grace Paley) и Бернард Маламуд (Bernard Malamud). Его проза, отличающаяся сжатостью и внутренним ритмом, действует на читателя словно наркотик на наркомана – оторваться от нее просто невозможно».

NACHMAN FROM LOS ANGELES

BY LEONARD MICHAELS

(THE NEW YORKER. NOVEMBER 12, 2001)

If Nachman was given fifteen cents too much in change, he’d walk half a mile back to the newsstand or grocery store to return the money. It was a compulsion-to make things right-that extended to his work in mathematics. He struggled with problems every day. When he solved them, he felt good, and he also felt that he was basically a good man. It was a grandiose sensation, even a mild form of lunacy. But Nachman wasn’t smug. He had done something twenty years before, when he was a graduate student at U.C.L.A., that had never felt right and that still tugged at his conscience. The memory of it came to him, virtually moment by moment, when he went to the post office or when he passed a certain kind of dark face in the street. And then Nachman would brood on what had happened.

It had begun when Nachman saw two men standing in front of the library on the U.C.L.A. campus. One was his friend Norbert, who had phoned the night before to make a date for coffee. Norbert hadn’t mentioned that he was bringing someone, so Nachman was unprepared for the other man, a stranger. He had black hair and black eyes, a finely shaped nose, and a wide sensuous mouth. A Middle Eastern face, aristocratically handsome. Better-looking than a movie star, Nachman thought, but he felt no desire to meet him, only annoyance. Norbert should have warned Nachman, given him the chance to say yes or no. Nachman would have said no. He had the beginning of a cold sore in the middle of his upper lip. Nachman wasn’t normally vain, but the stranger was not merely handsome. He was perfect. Comparisons are invidious, Nachman thought, but that doesn’t make them wrong. Compared with the stranger, Nachman was a gargoyle.

“Nachman, this is Prince Ali Massid from Persia,” Norbert said, as if introducing the Prince to a large audience and somehow congratulating himself at the same time. “The Prince has a problem. I told him you could help and I mentioned your fee, which I said is in the neighborhood of a thousand bucks.”

Nachman assumed that Norbert was joking, but the Prince wasn’t smiling. With modest restraint, the Prince said, “Norbert thinks of me as an exotic fellow. He tells people I am from Persia or Jordan or Bahrain. I’ve lived mainly in Switzerland. I went to school in Zurich, where there were a dozen princes among my classmates. I have noble relations, but in America I am like every- one else. My name is Ali. How do you do, Nachman? It is a pleasure to meet you.

“Nachman said, “Oh?”

The little word, “Oh,” seemed embarrassing to Nachman. What did he mean by “Oh”? He added, “How do you do? I’m Nachman from Los Angeles.”

Norbert said, “What is this, the U.N.? Switzerland, Persia, Jordan – who cares? Ali’s problem is about a term paper. He’ll explain it to you.”

Norbert walked away, abandoning Nachman and Ali. Nachman grinned at Ali and shrugged, a gesture both sheepish and ingratiating.

“I don’t always know when Norbert is joking. I thought I was meeting him for coffee. He didn’t mention anything else.”

“I understand. Norbert was indiscreet. He is like a person at a séance who speaks beyond himself. He has no idea how these things are done.”

What things? Nachman wondered. Ali smiled in a knowing manner, and yet he seemed uncertain. The smile flashed and, before it was fully formed, vanished. “Norbert is in my city-planning class, and we talk about this and that. The other day, I mentioned my problem, you see, and Norbert said that he had a friend who could write papers. He insisted that I meet his friend. So here I am – you know what I mean? – and here you are. I want to ask you to write a paper, you see.”

“I see.”

“I cannot write well, and I have done badly in one class, which is called Meta- physics. I should never have taken this class. I imagined it had to do with mysticism. Please don’t laugh.”

“Who’s laughing?”

“It happens that this class has nothing to do with mysticism, only with great thinkers in metaphysics. I am not interested in metaphysics, you see.”

Ali nodded his beautiful head as though he were saying yes, yes, providing a gentle obbligato to his soft voice, and his hands made small gestures, waving about and chasing each other in circles. It was distracting. Nachman wanted to say, “Stop doing that. Talk with your mouth.” Only Ali’s eyes remained still, holding Nachman’s eyes persistently, intimately.

“But I don’t write well about anything, not even about mysticism, you see, and I have no desire to try to write about metaphysics.”

“Why don’t you drop the class?”

“Good question. I should drop the class, but it’s now too late. I was hoping the professor would eventually talk about mysticism. There are people, you know, who talk and talk and never come to the point. The professor is a decent man and he is doing his best, but if I fail I won’t graduate. This would ruin my plans for work and travel. Your friend Norbert said that you would be sympathetic. He said that you could write about metaphysics.”

“I don’t know anything about metaphysics. I don’t even know what it is. I’m a student in mathematics.”

“Norbert said that you could write about anything. He was sincere.”

Ali sounded as if he were sliding backward down a hill he had just struggled to climb. Nachman felt sympathy, because of Ali’s looks, but also because he seemed to engage Nachman personally. It wasn’t strictly correct to write a paper for someone, but Nachman already knew that he was willing to try.

“I’m sure Norbert was sincere,” Nachman said. “Norbert wants to start a paper-writing business. Did he tell you that?”

“No. But I applaud this idea. Many students need papers. You will be partners with Norbert?”

“I never said that, but you have to let a friend talk Talking is Norbert’s way of life. He is always broke, but he doesn’t think about getting a job. He schemes day and night. And he dollars me. You know the expression? “Nachman, lend me a dollar.” He never pays me back. He had the idea about the paper-writing business. I don’t need the money. 1 have a scholarship that covers books and living expenses.”

“Even so, you must go into business with Norbert. Because of your friendship. Norbert loves you, and he had a splendid idea. Norbert brings you poor students like me, and you write the papers. He gets a percentage and soon he will owe you nothing. Will you do it? A thousand dollars.”

“It’s not a question of money. If I write a paper, it will be a good paper.”

“So you will help me?”

“What was the assignment? Let me think about it.”

“I need a paper on the metaphysics of Henri Bergson. About twenty pages. It’s due in three weeks.”

“Bergson writes about memory, doesn’t he?”

“See, Nachman, you already know what to write. If a thousand dollars isn’t enough, I’ll pay more. Will you do it?”

“I don’t know.”

“Don’t know if you will do it? Or if a thousand isn’t enough?”

“One, I don’t know. Two, I also don’t know. The money is Norbert’s department. Talk to him about the money.”

“So we have a deal?”

With a fantastic white smile on his dark face, Ali put forth his hand. Reflexively, Nachman accepted it. A line had been crossed. Nachman hadn’t noticed when he crossed it. Maybe Ali had moved the line so that, to Nachman’s surprise, it now lay behind rather than in front of him. Ali’s expression was deeply studious, as if he were reading Nachman’s heart and finding reciprocity there, a flow of sympathy equivalent to his need. For Nachman the reciprocity was too rich in feeling and too poor in common sense. He felt set up, manipulated. But he’d shaken hands.

“I’ll phone you,” Ali said. He nodded goodbye. Nachman nodded, too, and walked into the library, went to the card catalogue, and pulled out a drawer. He found cards with the name Henri Bergson printed on them, and he copied the titles of several books onto call slips.

Nachman’s apartment was in the basement of a house in the Hollywood Hills, near Highland Avenue. It had a bedroom and a living room, a tiny kitchen, and low ceilings. It was cramped, but not unpleasant. The windows, approximately at ground level, looked down a steep hillside to a narrow winding street. Nachman could see ice plants, cacti, rosebushes, and pine trees.

Sitting at the kitchen table, he picked up a book by Henri Bergson. According to the jacket, Bergson had won a Nobel Prize in Literature and had influenced the intellectual and spiritual life of the modern age. He was a French Jew who had intended to convert to Catholicism, but when the Nazis began rounding up Jews he decided not to convert. His story was heartbreaking, but irrelevant to Nachman from Los Angeles. To Nachman religious institutions were frightening. He believed, so to speak, in mathematics.

That evening, when the phone rang,

Nachman picked it up and shouted, “Norbert, are you out of your mind?”

“A thousand dollars, Nachman.”

“Ali wants me to write a paper about Henri Bergson.”

“Who is Henri Bergson?”

“You wouldn’t be interested and I don’t want to talk about him. If you think writing a paper is easy, you do it.”

“Nachman, I once tried to keep a diary. What could be easier? Lime girls keep diaries. Every night I opened my diary and I wrote “Dear Diary.” The next thing I wrote was “Good night. ” Nothing comes to me. I’m a talker. Believe me, Nachman, I can talk with the best, but I can’t write.”

“What does that have to do with me, Norbert? You did a number on me.”

“Come on, man. A thousand dollars. We’ll take a trip to Baja, hang out on the beach. It’ll be great.”

Norbert’s voice had a wheedling, begging tone. It was irritating, but Nachman forgave him. He knew that his friend needed money. Norbert carried books and went to classes, but wasn’t a registered student because he couldn’t pay his fees. Norbert’s father refused to help. He’d been alienated when Norbert got a small tattoo on the side of his neck. Norbert’s father, an eminent doctor, considered tattoos low class. Norbert sti1llived at home in Beverly Hills and drove one of the family cars, a Mercedes convertible. He paid for gas with his mother’s credit card. But until the tattoo was removed he would receive no money. Now he wandered about campus with his tattoo. He didn’t want to look for a job. He felt he could survive in an original manner. He had business ideas.

“I don’t know anything about meta- physics,” Nachman said.

“What do you have to know? It’s all in a book. You read the book and copy out sentences and make up some bull- shit. Finito. That’s a paper. Do me a favor, Nachman. Look at a couple of books. Flip through the pages until you’ll know all you need.”

“I’ve been reading for hours.” “That’s good, that’s good.”

“Norbert, have you ever read a book?”

“Ali told me you promised. He is very happy.”

“I said I’d try. It’s not for the money, and not because I want to go to Baja and hang out on a beach.”

“I understand.”

“I’m doing it because I like Ali. He’s a nice guy.”

“I feel the same way about him.”

“After this, no more. I’ll do this one time.”

“You’re O.K., Nachman.”

“You’re an idiot, Norbert.”

“I’m glad you feel that way: But don’t get too sentimental about Ali and for- get the money part. Ali is very rich, you know. I would write a paper for Ali every day, but I can’t write. You should see Ali’s girlfriend, by the way. Georgia Sweeny. You ever go to football games? She’s a cheerleader. An incredible piece. I’d let her sit on my face, man.”

Nachman hung up.

Norbert was shockingly vulgar. Nachman almost changed his mind about writing the paper, but then he remembered the look in Ali’s eyes. It had had nothing to do with the cheerleader or with being rich. Nachman’s resentment faded. He went back to the books and read through the night.

For the next three days, he did none of his own work. He read Henri Bergson.

At the end of the week, Ali phoned. “How are you, Nachman?”

“O.K.”

“That’s wonderful news. Have you given some thought to the paper?”

“I’ve been reading.”

“What do you mean, reading?”

“I can’t just start to write. I’m in math. It’s not like philosophy. Math you do. Philosophy you speculate. Did you ever hear of Galois? He was a great mathematician. He fought a duel. The night before the duel, he went to his room and did math, because he might be killed in the duel and not have another chance.”

“Was he killed?”

“Yes.”

“What a pity. Well, I agree completely. You must read and speculate. But is it coming along?”

“Don’t worry.”

“I’m sorry if I sound worried. I am confident that you will write the paper. A good paper, too. Do you mind if I phone now and then?”

“Phone anytime,” Nachman said. He liked Ali’s voice – the way feelings came first and sense followed modesdy behind. It was consistent with Ali’s looks. Nachman wanted to ask, jokingly, if Ali had a sister, but of course he couldn’t without embarrassing both Ali and himself

“Can I invite you to dinner?” Ali asked. “You can’t speculate all the time. It will give us a chance to talk. “

“Sure. Next week. “

Nachman went back to the reading.

Metaphysics was words. Nachman had nothing against words, but, as a mathematician, he kept trying to read through the words to the concepts. After a while, he believed he understood a little. Bergson raised problems about indeterminate realities. He then offered solutions that seemed determinate. Mathematicians did that, too, but they worked with mathematical objects, not messy speculations and feelings about experience. But then – My God, Nachman thought – metaphysics was something like calculus. Bergson himself didn’t have much respect for mathematics. He thought it was a limited form of intelligence, a way of asserting sovereignty over the material world, but still, to Nachman’s mind, Bergson was a kind of mathematician. He worked with words instead of equations, and arrived at an impressionistic calculus. It was inexact-the opposite of mathematics – but Bergson was a terrific writer; his writing was musical, not right, not wrong, just beautiful and strangely convincing.

By Monday of the second week, Nachman had read enough. He would reread, and then start writing. He would show that Bergson’s calculus was built into the rhythm and flow of his sentences. Like music, it was full of proposals and approximations, and it ac- cumulated meaning, which it built into crescendos of truth.

A1i phoned.

Nachman said, “No, I haven’t started, but I know what I’m going to say. I love this stuff. I’m glad I read it. Bergson is going to change my life.”

“I’m glad to hear that. You are marvelous, Nachman. I think the writing will go quickly. Perhaps you will be finished by tomorrow, almost two weeks ahead of time. I never doubted that you would do it.”

Ali’s faith in Nachman was obviously phony. He was begging Nachman to start. Despite his assertions, Ali lacked confidence. More troubling was Ali’s indifference to Nachman’s enthusiasm. That he didn’t care about meta- I physics was all right, but he also didn’t care that Nachman cared. Nachman’s feelings were slightly hurt.

“It’s only been a week, Ali. Tomorrow is too soon. I still have two weeks to write the paper. I could tell you what I’ll say. Do you want to hear?”

“I am eager to hear what you will say; so we must have dinner. The telephone is inappropriate. At dinner you can tell me, and I can ask questions. How about tonight? We will eat and talk.”

“I’m busy. I have my own classes to think about. My work”

Surprised by his own reproachful, tone – was he objecting to a dinner invitation? -Nachman tried to undo its effect. “Tomorrow night, Ali. Would that be good for you?”

“Not only good, it will be a joy. I will pick you up. I have in mind dinner at Chez Monsieur. The one in Brent- wood, of course, not Hollywood.”

“I’ve never heard of Chez Monsieur in Brentwood or Hollywood. But no restaurant music. I can’t talk if I have to hear restaurant music.” Nachman sighed. He was being a critical beast. Couldn’t he speak in a neutral way? “Oh, you decide, Ali. If you like restaurant music, I’ll live with it.”

“I’ll tell the maitre d’ there must be no music. Also no people at tables near ours.”

“Do you own the place?” “Tomorrow night I will own the place. Have no fear. We will be able to converse. When I make the reservation, I will also discuss our meal with the maitre d’, so we will not have to talk to a waiter. What would you like, Nachman? I can recommend certain soups, and either fowl or fish. Chez Monsieur has never disappointed me in these categories. I don’t want to risk ordering meat dishes. I’ve heard them praised many times by my relatives, but, personally, I’d rather not experiment.”

“Ali, please order anything you like.” “But this is for you, not me. I want you to enjoy the meal.”

Ali’s solicitousness made Nachman uncomfortable. He wasn’t used to being treated with such concern.

“I’ll trust your judgment.”

“And the wine?”

“You would like me to decide on the wine?”

“If they run out of wine, I’ll settle for orange soda.”

“Orange soda. That’s very funny. I’ll come for you at eight. Give me your address.”

Promptly at eight, Nachman stood outside the house. The limousine appeared one minute later. A door opened. Nachman saw that Ali was wearing a dinner jacket. Nachman was wearing his old gray tweed jacket, jeans, and a white shirt open at the collar. He hadn’t been able to find his tie. In jacket, shirt, jeans, and no tie, Nachman climbed into the limousine.

Ali greeted him in a jolly spirit. “As you see, Nachman, I’m incapable of defying convention,” he said. “Not even in California, where defiance is the convention. I must tell you a story. It will make you laugh.”

There was no uncertain smile. There was nothing apologetic or needy in his manner. The limousine went sliding down Highland Avenue into the thrill of the city’s billion lights, and Ali talked cheerily: Nachman sank into the embrace of soft gray leather and studied the back of the driver’s head. The limousine smelled good. It seemed to fly. Tinted windows made Nachman invisible to the street. Such privilege and sensuous pleasure. He felt suspicious of it, as if he were being made to believe that he liked something he didn’t like and could never have.

Ali said, “One evening not long ago – this was after I came to America – when I first started to go out with Sweeny. . . Have I told you about Sweeny?”

“No.”

“She is my girlfriend. Do you go to football games? You would know who she is.”

“She plays football?”

Ali paused. He lost his storytelling momentum and seemed to sneer faintly, but the expression quickly changed, be- came a smile.

“Sweeny is a cheerleader.”

Nachman had been unable to resist the joke. The limousine, Ali’s dinner jacket, and Nachman’s embarrassment at his inappropriate attire had made him feel-yes, he named it-like a jerk Hence he became a comedian, keeping his dignity by sacrificing it.

As I was saying, Nachman, I picked Sweeny up at her apartment and I arrived wearing jeans. She shrieked. Why is Sweeny shrieking? I asked myse1£ It was because my jeans had been ironed, you see. I laughed. I was being a good sport, laughing at myself in my heart, I was bitterly ashamed. When she stopped shrieking, Sweeny was able to explain. Ironed jeans, you see, are horrifying. An American would know this, but I had just arrived and I had never before worn jeans. Naturally, I had had them ironed. Can you imagine my shame?”

Ali wanted to make Nachman feel that his outfit was all right, and Nachman appreciated Ali’s intention, but the word “shame” was telling. Ali thought Nachman looked shameful.

The limousine stopped in front of a white stucco building. There was no sign, no window, no doorman. Ali led Nachman through an ordinary wooden door, and voila, Chez Monsieur, a restaurant for those in the know. It was two rooms, one opening into the other, neither very large. The decor was subdy graded tones of gray and ivory. A panel of black marble, like a belt, swept around the rooms. A man appeared and shook hands with Ali, then led them through the first room, which had a bar and several tables occupied by men and women in beautiful evening clothes. Not one head turned to look at Nachman, despite his shameful attire. This crowd, Nachman thought, is as cool as the decor. In the other room, Nachman saw empty tables. All had cloths and plates and napkins, but only one was set with silverware and glasses. Ali had reserved the entire room.

Waiters came and went. Dishes were placed before Nachman, wine was poured, dishes were removed. Every- thing was done with speed and grace, in silence. Ali chattered happily from one course to the next, describing the preparation of the soup and the fish. He was playing the gracious host. Nachman glanced up now and then and said, “Good.”

“I’m so pleased you like it,” Ali said. Nachman was beginning to feel resentful again. He disliked the feeling. It had surprised him repeatedly in the past few days. That afternoon, before meeting Ali, he had prepared with excitement to talk about the paper. But Ali was absorbed by the idea of himself as a man who knew where and how to eat. Nachman thought the restaurant seemed too old for Ali, who was in the prime of life, the lover of the mythical Georgia Sweeny. Did he really care so much about food? Nachman remembered Norbert’s comment about Sweeny. It had shocked him, but it now seemed less vulgar than healthy;

They finished a bottle of wine. Another bottle was set on the table. Ali had signaled for it with a nod or a glance. Nachman hadn’t noticed. He’d already had a lot to drink. His attention was diffuse. He forgot about the paper. Ali now talked about Sweeny. He wanted to spend some years in Teheran, but Sweeny refused to live with restrictions on how she could dress. It was a perplexity. The chador was peasant at- tire, but even at the higher levels some women found it pleasing. Ali laughed at the idea of Sweeny in a chador. After all, she appeared nearly naked before a hundred thousand people on Saturday afternoons. Nachman laughed, too, though he wasn’t sure why. Intermittently, he said things like “I see” and “Is that so?” He was hypnotized by pleasant boredom. It struck him that lots of people go through life without ever talking seriously about anything, let alone Bergson’s metaphysics.

The table was cleared, the cloth swept clean and reset with fresh glasses and an ashtray; Ali ordered port. He settled back in his chair. A fine sheen of perspiration appeared below his dark eyes. The port arrived in a black bottle with a dull yellow label. It was held over a small flame and decanted. The taste was thick and sweet. Ali offered Nachman a cigar. Nachman didn’t smoke, but he accepted it anyway. They clipped the ends. Ali held a cigarette lighter to Nachman’s cigar and said, “Tell me, Nachman. It must be nearly finished, am I right?”

Nachman drew against the flame. He flourished the cigar and exhaled a stream of white smoke. “It’s finished,” he said, an air of superiority in his tone.

“Marvellous. I’ve been dying to hear about it.”

“Hear about what?” “The paper.”

“Right. Well, it’s coming along.” “You just said it was finished.”

“I mean in my head. Writing is a tedious chore. I’ll put it in the mail by Friday.”

Ali reached into the inside pocket of his jacket and withdrew a small card. He handed it to Nachman. Ali’s name, address, and telephone number were inscribed in brilliant black ink. He said, “Could you give me a sense of the paper?”

Nachman cleared his throat and brushed his napkin across his lips. Earlier, he’d been eager to talk about the paper. He had no heart for it now. Ali sensed Nachman’s reluctance. His dark eyes enlarged by a tiny degree and his mouth shaped itself with feeling. A subtle swelling, almost a pout, appeared in the lower lip. Nachman suddenly felt an intense desire to give Ali a pleasure that was worth ten thousand dinners, the undying pleasure of an idea. Nachman decided to say everything, to make it felt.

“I will begin the paper with a discussion of Zeno’s paradox, and then I will move swiftly to Leibniz’s invention of calculus. Then, then comes the meta- physics, but a good deal, Ali, depends on how I imitate Bergson’s musical style, particularly as I elucidate his idea of intuition. I could put it all in a simple logical progression, but the argument would be sterile, unnatural, and unconvincing. Don’t misunderstand me. Bergson is not some kind of rhetorician, but it is critical to understand what he means when he talks about intuition, and for this you must see why his style, his music, his way of advancing an argument by a sort of layering-“

Ali interrupted. He said, “I told Sweeny about your extraordinary grasp of metaphysics.”

Nachman hesitated. Ali raised an eyebrow and smiled. His expression intimated that, speaking man to man, Sweeny was relevant to metaphysics.

“She said that she would love to meet you.”

“Me?” Nachman flushed, his mind filling with a confusion of hurt and rage.

“It isn’t inconceivable that you would enjoy her company.”

The remark had a provocative thrust. “I don’t object to meeting Sweeny.” “You sound reluctant, Nachman.”

Ali was teasingly ironic, with an edge of contempt.

“I wasn’t thinking about meeting anyone.”

“Sweeny would be the first to admit that she isn’t an intellectual. Don’t imagine otherwise. She has no pretensions of that sort. Perhaps you object to wasting time with people who aren’t intellectuals.”

“I know plenty of people who aren’t intellectuals.”

“Sweeny has other virtues. There is more to life than intellect.”

“I’m not crazy about intellectuals. Norbert is my best friend and he is an idiot. What are Sweeny’s other virtues?”

“She is a woman who exists for the eyes. Some things shouldn’t be described in words; among them are women like Sweeny. It cannot be done without des- ecration. That’s the reason for the chador. A man shouldn’t share his woman with other men, but I will make an exception for you. The three of us will go out some evening. Do you like to dance?”

“I can’t dance.”

“Perhaps it isn’t intellectual enough.” “I also can’t swim. These things are related.”

“How are they related?”

“I’m deficient in buoyancy, you know what I mean? To dance you must be light on your feet; Buoyant, as in water.”

“There is something heavy in your nature, Nachman.”

“I can’t even float, Ali. If I lie down in the water, I sink.”

“Well, you don’t have to dance. It would be enough to talk to Sweeny about metaphysics. She will be delirious with excitement. She has never met a man who could tell her about metaphysics.”

The conversation was more like a game of Ping-Pong than a fight with knives, and yet the hostility was obvious. Ali didn’t want to hear about the paper. Ali didn’t want to hear about Bergson or metaphysics. He was flaunting Sweeny, even giving her to Nachman, though not quite as he had given him the superb dinner. Ali’s generosity had been reduced to an insulting message. Nachman could have wine and port and a Cuban cigar. Some night he could dance with Sweeny. But with all the metaphysics in the world he could never have a girlfriend like her.

There was no business with the check. There was no check. Ali simply stood and walked away from the table. Nachman followed him. The limousine was waiting. They climbed inside. It slipped away from the building and gained a dreamlike speed. Nachman felt an impulse to lean over the seat in front of him and look at the driver’s face. But what if there was no face, only another back of a head?

He wondered how much Ali had paid for the dinner. The room at Chez Monsieur must have cost at least a few thousand dollars. And the dinner itself? Another two thousand? A bottle of wine could be five hundred. Nachman was guessing, but he couldn’t be far off.

Two bottles of wine, and then the port. There was also the tip.

“Ali, do you mind if I ask a question? How much did you tip the headwaiter and the others?”

“One doesn’t tip servants.”

Nachman should have known that waiters were servants. He was embarrassed, but he was also high, and he continued blithely thinking about the cost of dinner. Even if Ali didn’t tip servants, he’d probably spent five thou- sand dollars, and not even the faintest shadow of a thought related to the cost of anything had appeared in his eyes. Nachman suddenly felt illuminated by a truth. Why not spend five thousand dollars on dinner? They had eaten well.

The service had been magical. They had sipped port and puffed on their cigars, which must have cost a fortune, per- haps even the lives of the Cubans who smuggled them past the Coast Guard. Nachman felt that he was on the verge of grasping the complexities at the highest levels of the universe.

Ali looked splendid and triumphant. He had allowed Nachman to see him as a man who knows how to live and how to include a person like Nachman in the experience of living. He hadn’t listened to anything about the paper. He’d made Nachman feel meaningless. The idea of himself as meaningless compared with Ali made Nachman chuckle.

Ali said, “What’s funny?” He was smiling, ready to enjoy Nachman’s funny thought.

“I’ve never had an evening like this. Thanks, Ali.”

“We must do it again soon. With Sweeny.”

Nachman was awakened the following day by the telephone. He slid out of bed and stood naked with the phone in his hand.

“I wish you’d been there, Norbert,” he crowed. “You wouldn’t believe how much Ali spent on dinner.”

“How much?”

“Eleven, maybe twelve.”

“Twelve hundred. Wow.”

“Thousand.”

There was silence.

Nachman continued, “As for the paper, by the end of the week it will be in the mail to Ali.”

“That’s fantastic, Nachman, but don’t bother mailing it. I’ll come pick it up. You’ve done enough.”

Nachman detected a strain of reservation in Norbert’s voice. What a person says isn’t always what a person means. If Norbert were to say what he was thinking, fully and precisely, he would have to talk for an hour. And yet Nachman heard everything in that tiny reservation. Norbert was jealous. Ali had spent thousands on a dinner for Nachman. Norbert wanted to be the one to give the paper to Ali. Personally.

“No trouble, Norbert. Besides, I’m going out of town on Friday. My mother moved to San Diego. I have to see her new house. I’ll stick the paper in the mail. When I return late Monday, Ali will have read the paper, and you’ll have a thousand bucks.”

“A percentage.”

“Fifty percent.”

“Too generous.”

“I wouldn’t have met Ali if not for you. What’s money? It’s soon spent. A friendship never. What a dinner.”

“Nachman. I don’t know what Ali spent, but it wasn’t eleven thousand dollars, so don’t jerk me off I’m not stupid. I’ll accept an agent’s percentage. Say, twenty-five per cent.”

“Are we in business, Norbert? If we’re in business, we’re partners.”

Nachman enjoyed the heat of his feeling long after he said goodbye.

On Friday, he didn’t leave town. He hadn’t finished writing the paper, but that was only because he hadn’t begun

Ali phoned on Monday.

“It didn’t arrive?” Nachman said.

“I mailed it from my mother’s house in San Diego. She had a nice house in Northridge, but decided to sell it, because real estate in her neighborhood went way up in value. She said to sleep in Northridge was like snoring money away. I used the address on your card. Is it correct?”

“Why would I put the wrong ad- dress on my card?”

“You sound angry.”

“I am not a person who feels anger. Do you think the postal service is reliable?”

“We will go to the post office and initiate a search.”

“The paper is lost?”

“Ali, if the paper doesn’t arrive tomorrow, we will go to the post office and you will see a man who feels anger.”

“O.K. I appreciate your sincerity.” Nachman stayed home the next day waiting for the phone to ring. The phone didn’t ring. Nachman began to wonder why not. He was tempted to phone Ali and ask whether the paper had arrived. He glanced at the phone repeatedly but didn’t touch it.

Late in the afternoon, there was a soft knock at the door. Nachman hurried to open it. It was a girl. She was average height, blond, very pretty. If Nachman had had to describe her to the police ten minutes from then, he could have said only that. Average height, blond, very pretty. She wore a blue cardigan the color of her eyes. She had left the cardigan open, revealing a skimpy bright-yellow cheerleader’s outfit.

She said, “Hi.”

            “Hi.”

“Are you Nachman?”

“Yes.”

“Do you know who I am?”

“He sent you?”

“Can I come in?”

Nachman stepped back. She walked in, glanced around the apartment, and said, “This isn’t bad. I mean, for a basement apartment. The light is nice. It could be real dark in here, but it isn’t.”

“Have a seat,” Nachman said.

She sat on Nachman’s sofa, her purse in her lap, her posture rather prim. She smiled pleasantly at Nachman and said, “Ali doesn’t know what he did or said to offend you. But he is sorry. He hopes you’ll forgive him.”

“He is sorry?”

“Yes, he is sorry. He wants the paper.”

“The paper didn’t arrive?”

“Is this happening, Nachman?” “What are you talking about?” “What do you think? What am I doing in your apartment? Isn’t this crazy?” She laughed. Her expression became at once pathetic and self-mocking. “Two men who, as far as I can tell, aren’t brain-damaged can’t talk to each other plainly. And I’m late for cheerleading practice.”

“Go, then,” Nachman said.

“Don’t you think you owe Ali some- thing? He took you to dinner. He in- tends to pay you a thousand bucks for the paper.”

“It’s in the mail.”

“Nachman, come on, be nice. Ali has an embassy job. He can’t leave the country until he graduates. The paper is his passport. Won’t you give it to me?”

“It’s in the mail.”

“Even a rough draft would do.”

“Let’s go to the post office.”

“Oh, please, Ali went yesterday. I’ve been there twice today. Look, I brought a tape recorder.” She took it out of her purse and held it up. “See this little machine? You talk to it. Tonight I’ll type up what you’ve said.”

Sweeny was clearly trying to seem amusing, but her voice was importunate and rather teary, and then she bent forward, her face in her hands. “I’m not good at this,” she said. “It happens all the time. We go for a drive and Ali gets lost, so he pulls over at a street comer and tells me to ask some guys for directions. Man, we’re in the barrio. I don’t want to ask those guys anything. He says, ‘You’re a blond girl. They will tell you whatever you want to know.”

Nachman wanted to embrace her and say “There, there,” but worried that she would misinterpret the gesture.

She said, “I’m in the middle of this, Nachman. I don’t even know what’s I am going on. Ali is being mean to me. All know is it’s your fault. Do you hate Ali? I He’s suffered so much in his life.”

“Suffered? Ali is a prince, isn’t he?” “Ali descends from the Qajar dynasty. It was deposed in 1921 by the Shah’s father, Reza Shah. Ali’s father owned villages, and beautiful gardens around Teheran. So much was taken away. They’re still multimillionaires, but they have sad memories. Can you imagine how much they lost? It’s really sad. Don’t laugh. How can Ali think about schoolwork? You’re laughing, Nachman. Please give me the paper. I’m really late for cheerleading practice.”

“I’m sorry.”

Sweeny was on her feet. She said, “I guess I should go,” and gave her head a small, defeated shake. “Ali tells me I you’re a smart guy, but I don’t believe you understand the simplest thing.”

Nachman said, “Practice can wait. I’ll tell you about the paper.”

Sweeny pursed her lips and frowned. “All right.”

“Let’s start with the idea of time. Tick tock, tick tock. That’s how we measure time. With a clock. Do you follow me?”

“Yes.”

“Each tick is separate from each tock. Each is a distinct and static unit. Each tock and tick is a particle that does not endure. It is replaced by another particle.”

“Man, this is intense.” She grinned. Her mood had changed radically. She was playing the moron for him. Nachman felt charmed. He began to adore her a little bit.

“Each particle occupies the space occupied by the previous particle, or tick or tock. Do you follow me?”

“Like “hickory dickory dock.”

“But the point is that ‘tick tock’ is an abstraction. A spatial idea about measuring time. It’s nothing at all like the real experience of time. Real experience is fluid, as in a melody-la-la-la. Real human experience is different from the idea of experience. When you make love, time doesn’t exist, isn’t that true?”

“The paper is about sex?”

Her mouth dropped open with mock amazement, and Nachman wondered about what could never happen between them.

“No. Making love is an example. I just thought of it. The nursery rhyme “hickory dickory dock” is funny. It’s mechanical. Love isn’t funny. Love is an example of what’s real.”

“I’ll just turn on the tape recorder.”

“Sit down.”

Sweeny sat.

Nachman was startled. He hadn’t intended to order her to sit. But he had, and she had obeyed. There she was, a pretty blond Sweeny sitting on his sofa. Nachman felt a surge of gratification. Also power. He blushed and turned away so that she wouldn’t witness her effect on him.

“As I was saying,” he said, now addressing the ceiling. “We measure time by dividing it into tick tock, and this has nothing to do with. . . Look, if you can measure a thing, then you are talking about something that can change. Any- thing that can change is subject to death. The opposite of death is not life, it’s love. How can I talk to you about Bergson? This won’t do, Sweeny;”

“Why can’t you talk to me?”

“No damn tape recorder.”

Nachman’s voice had become hoarse. He felt a warmth in his chest and face, as if something had blossomed within because of this girl with her naked thighs and short yellow skirt. What he felt was the most common thing in the world, but Nachman didn’t think it was uninteresting. He was inclined to do something. What? He could sit down beside her. The rest would take care of itself

“Why not?”

Nachman was jarred. The question returned him to himself. He didn’t sit down beside her.

“Why not?” Nachman sighed. “I don’t know why not. I suppose it’s because I want you to understand me. I mean, I want you to get it. This is all about intuition, which is about real experience, where everything begins. You simply have to get it. I don’t know what I mean. Maybe I don’t mean anything.” Raising his voice, Nachman said, “Please put the tape recorder away.”

Sweeny stood up, aghast, the tape recorder in hand. She whispered, “Do you have something to say or not?”

Nachman shouldn’t have said “please.” He should have ordered Sweeny to put the tape recorder away. He’d been cowardly, unsure of his power. Now he had no power. He reached for the tape recorder and drew it slowly from her hand. She let it go. In the gesture of release, Nachman felt their connection falter. Sweeny’s eyes enlarged as if to make a sky, a vast- ness wherein Nachman felt minuscule. Nachman was only a dot of being that subsisted within her blue light. A dot, no Nachman at all beyond what Sweeny perceived. He’d never been looked at that way by a woman. His knees trembled. He couldn’t think. She said, “I don’t believe you are interested in talking to me,” and started toward the door.

Nachman called, “Hey!”

Sweeny stopped and looked back at him. He held the tape recorder toward her. She took it and said, “Ali ought to have his head examined.” An instant later, she was gone.

Nachman sat at his small kitchen table and looked out the window.

He rarely had visitors in his apartment, and yet he had never felt so alone. As the light failed, the trees became darker. Soon they were black shapes against the pink-green glow of sunset. Just before twilight became full night, a ghostly-looking dog appeared, sniffing about amid the ice plants. It sensed Nachman’s eyes and lifted its head to face him. Nachman realized that it was a coyote, not a dog. He could see a glistening patina of moonlight on the coyote’s nose. Nachman’s heart beat with excitement, and his eyesight sharpened. His neck muscles stiffened as he met the coyote’s stare.

The next morning, Nachman went to the post office. He asked about an envelope addressed to Prince Ali Massid. The clerk was unable to find it, and called for the supervisor. Nachman told the supervisor about the envelope. The supervisor said he would initiate a search. Nachman returned the next day. There was no envelope. There was nothing the next day, either. Nachman went regularly to the post office in the weeks that followed. He asked Norbert to go with him a few times. Norbert trudged along sullenly at Nachman’s side. There was hardly any conversation. Once, Nachman asked in a soft voice, “Did you really need that tattoo?”

“Did Ali really need a paper?” Norbert said. He sounded unhappy.

Eventually, Norbert stopped going to the post office, and Nachman went less and less frequently. Then he, too, stopped. But over the years he continued to remember Ali’s handsome face and Sweeny’s beseeching expression, and he remembered the supervisor who had looked at him suspiciously and asked with a skeptical tone, “You’re sure you mailed it?” Nachman wasn’t sure, but then he hardly even remembered having written the paper, not one word.

 

Леонард Майклз 

Нахман из Лос-Анджелеса

Если Нахману давали сдачи на пятнадцать центов больше положенного, он мог вполне прошагать с полмили обратно к газетному киоску или продуктовому ларьку, чтобы вернуть деньги. Делать все правильно превратилось у него буквально в навязчивую идею, которая постепенно распространилась и на занятия математикой. Каждый день его одолевали проблемы. Когда он их решал, на душе становилось хорошо, и он чувствовал себя хорошим человеком. Ощущение при этом было совершенно непередаваемым – что-то вроде невменяемости в незапущенной форме. Однако Нахман не был праведником. Лет двадцать назад он – в то время аспирант Университета штата Калифорния в Лос-Анджелесе – совершил нечто такое, что до сих пор мутило его душу и тяжелым грузом давило на совесть. Стоило ему пройти мимо почтового отделения или разминуться на улице с темнолицым человеком, как память о происшедшем по частицам возвращалась к нему, пока наконец грустные воспоминания о случившемся не охватывали все его существо. 

            Началось это тогда, когда Нахман увидел двух парней, стоявших на ступеньках университетской библиотеки. Один из них был Норбертом, его приятелем, который позвонил ему за день до этого и предложил выпить по чашке кофе. Тогда Норберт не сказал ему, что их будет трое, и Нахман растерялся, увидев рядом с ним чужака. Чужак был черноволос, черноглаз, с красиво очерченным носом и большим чувственным ртом – атрибутами лица восточного аристократа.

– Похлеще кинозвезды будет, – подумал Нахман, но желания познакомиться с ним совершенно не испытал, а, напротив, только раздражение. Уж Норберт-то должен был его предупредить или по крайней мере дать ему возможность решать о встрече самому, тем более что на середине верхней губы у Нахмана начала проступать простудная сыпь. Нельзя сказать, чтобы Нахман очень гордился своей внешностью, а чужак, напротив, был не просто обаятелен – он был красив.

Сравнения вообще оскорбительны, – продолжал размышлять Нахман, – что не делает их ошибочными. В сравнении с чужаком Нахман был просто горбылем.

            – Нахман, познакомься, это иранский принц Али Массид, – сказал Норберт, как будто представляя принца большой аудитории и в то же время с чем-то себя поздравляя. – У принца затруднение, я сказал ему, что ты ему можешь помочь и упомянул твои расценки – что-то около штуки.

            Нахман подумал, что Норберт просто шутит, но в продолжении всей этой тирады принц был совершенно серьезен. Затем с некоторой сдержанностью в голосе он сказал: «Норберт воспринимает меня чем-то вроде экзотики и всем рассказывает, что я из Ирана, Иордании или Бахрейна. А я большую часть времени провел в Швейцарии. Школу я закончил в Цюрихе, и моими одноклассниками были еще с десяток принцев. У меня королевское происхождение, но здесь, в Америке, я такой же как и все, и зовут меня просто Али. Здравствуйте, Нахман. Очень приятно с Вами познакомиться».

            – Да? – вырвалось у Нахмана.

Это короткое бессмысленное «да» смутило его самого и он поспешно добавил: «Здравствуйте, меня зовут Нахман из Лос-Анджелеса».

            – Мы что, в ООН что ли? – перебил Норберт. – Швейцария, Иран, Иордания – кому какое дело? У Али затруднения с курсовой работой. Он тебе сейчас сам объяснит.

            И Норберт исчез, оставив Нахмана и Али вдвоем. Нахман натянуто усмехнулся и дернул плечом – знак застенчивого расположения к собеседнику.

            – Никогда не поймешь – шутит Норберт или нет. Я думал, что встречу его за чашкой кофе. Он даже не сказал, что будет не один.

            – Я понимаю. Норберт был просто невежлив. Как вещатель духа на спиритическом сеансе. Он совершенно не понимает, как делаются такие вещи.

            «Какие вещи?» – изумился про себя Нахман.

            Али сделал попытку понимающе улыбнуться, хотя сам все еще выглядел немного растерянным. Улыбка исчезла, так полностью и не появившись.

            – Мы с Норбертом посещаем вместе курс по городскому планированию и болтаем о том о сем. Как-то, понимаете, я упомянул о моих затруднениях, и Норберт сказал, что у него есть приятель, который может писать курсовые работы. И он настоял, чтобы я с ним встретился. Так я здесь и оказался – понимаете? – вместе с Вами. Я хотел бы, понимаете, попросить Вас написать эту работу.

            – Понимаю.

            – Я вообще пишу плохо, а на курсе метафизики у меня совсем провал. Я его не должен был брать. Просто я тогда подумал, что это что-то о мистицизме. Только, пожалуйста, не смейтесь!

            – А кто смеется?

            – А на деле оказалось, что этот курс совсем не о мистицизме, он вообще-то о великих мыслителях-метафизиках, а я, понимаете, метафизикой не интересуюсь.

            Али наклонил красивую голову, как бы разбавляя мягкое звучание своего голоса немного обязывающим тоном. Руки его при этом делали непрерывные круговые движения, словно преследуя друг друга. От этих движений Нахман почувствовал поднимающееся внутри раздражение. Ему хотелось выкрикнуть: «Да прекрати же ты наконец. Говори ртом». И только глаза Али оставались неподвижными, удерживая, охватывая, притягивая глаза Нахмана.

            – Видите ли, я в принципе ни о чем писать не могу, не только о мистицизме, и к тому же писать о метафизике у меня и желания-то нет.

            – А почему бы Вам не уйти с курса?

            – Законный вопрос. Я должен был бы уйти, но теперь это слишком поздно. Я надеялся, что профессор когда-нибудь коснется мистицизма. Знаете, есть люди, которые говорят, говорят, и никогда их не понять, о чем это они. Профессор вообще-то сам в порядке и сильно старается, но если я этот курс провалю, мне диплома не видать. И все мои планы о работе и путешествиях полетят. Ваш приятель Норберт сказал, что Вы отнесетесь с пониманием и сможете написать курсовую работу по метафизике.

            – Я ничего сам не знаю о метафизике. Я даже не знаю, что это такое. Моя специальность – математика.

            – Норберт сказал, что Вы можете написать о чем угодно. Искренне сказал.

            В голосе Али было что-то такое, словно он спиной съезжал с холма, на который только что пытался взобраться. Нахман почувствовал к нему сочувствие. Оно было вызвано не только растерянным видом Али, но и тем, что тому действительно удалось привлечь Нахмана на свою сторону. Писать за кого-то курсовую работу было в принципе неэтично, но Нахман уже знал, что готов попытаться.

            – Я уверен, что Норберт не обманывал, – сказал он. – Он вообще хотел поставить написание курсовых работ на коммерческую основу. Он Вам это говорил?

            – Нет, но я восхищаюсь его идеей. Многие студенты были бы вашими заказчиками. Вы что, будете с Норбертом партнерами?

            – Никогда об этом не задумывался, впрочем, поговорите с ними сами – ему надо дать возможность выговориться. Говорить – это его жизнь. Он всегда без гроша, но даже и думать не хочет о том, чтобы поискать работу. Он только и делает, что выдумывает всякие прожекты. И сосет меня потихоньку. Знаете такое выражение: «Нахман, у тебя доллар нельзя перехватить?». И никогда, заметьте, не отдает. У него действительно была идея сделать написание курсовых работ доходным делом, но мне-то деньги не нужны. У меня есть стипендия, которая полностью покрывает мои расходы на учебники и проживание.

            – Даже если это и так, вам все равно, как друзьям, нужно организовать совместное дело. Норберт любит Вас, и идея у него действительно замечательная. Он будет приводить Вам бедных студентов наподобие меня, а Вы будете писать курсовые работы. Он будет получать свою долю и скоро отдаст Вам все долги. Так Вы напишите? За тысячу…

            – Да не в деньгах дело. Если я напишу ее, это будет прекрасная курсовая работа.

            – Так Вы мне поможете?

            – Дайте мне подумать. А что там за тема?

            – Мне нужно написать работу по метафизическим взглядам Анри Бергсóна. Около двадцати страниц. И сдать ее надо через три недели.

            – Бергсóн что-то писал о механизмах памяти. Так?

            – Ну вот, Нахман, Вы уже знаете, о чем писать. Если тысяча долларов Вас не устраивает, я могу добавить. Так Вы напишите?

            – Я не знаю.

            – Вы не знаете или Вас не устраивает тысяча долларов?

            – Во-первых, я не знаю. Во-вторых… я не знаю. Деньги – это норбертова епархия, с деньгами, пожалуйста, к нему.

            – Так что, по рукам?

            С фантастической улыбкой на смуглом лице Али протянул руку, и непонятно, как для самого Нахмана предложение было принято, Рубикон перейден. Может быть, это сам Али так передвинул невидимую черту, что, к изумлению Нахмана, она незаметно оказалась за его спиной. Тон Али был таким обволакивающим, а непосредственность, с которой он говорил, была так глубока, как будто он вычитывал свои фразы в сердце Нахмана, и оттуда на него лился ответный поток сочувствия его мольбам. Для самого Нахмана это чувственное сопереживание совершенно не имело смысла. Он ощущал себя марионеткой, но рука его уже сошлась в рукопожатии с рукой Али.

            – Я позвоню Вам, – сказал Али и склонил голову, прощаясь. Нахман тоже кивнул и, направившись в библиотеку, тут же принялся рыться в каталоге. Найдя несколько карточек с именем Бергсóна, он стал списывать в блокнот заглавия его книг.

            Нахман жил в полуподвальном этаже многоквартирного дома в районе Голливуд Хиллз, рядом с Хайлэнд Авеню. Его квартирка имела низкие потолки и состояла из спальни, гостиной и крохотной кухоньки. Она была тесной, с низкими потолками, но по-своему уютной. Окна квартирки располагались прямо на мостовой и смотрели на крутой спуск узкой извилистой улочки. Сидя у окна, Нахман мог видеть кустики ледяника, кактусы, заросли диких роз и стволы сосен.

            Он устроился за кухонным столом и выбрал из стопки одну из книг Анри Бергсóна. На обложке было написано, что автор получил Нобелевскую премию по литературе и оказал огромное влияние на интеллектуальные и духовные аспекты современной жизни. Он был французским евреем, который собирался перейти в католичество, но в это время нацисты начали евреев истреблять, и он передумал. Его жизнеописание трогало душу, но не представляло особого интереса для Нахмана из Лос-Анджелеса, которого институт религии пугал. Его богом, если можно так выразиться, была математика.

            И когда вечером позвонил телефон, Нахман схватил трубку и безо всякого вступления заорал: «Норберт, ты что, умом тронулся?».

            – Так ведь штука же, Нахман.

            – Али хочет, чтобы я написал курсовую работу об Анри Бергсóне.

            – А что это за чувак?

            – Тебе это знать не надо, и не хочу я о нем говорить. Если ты думаешь, что написать курсовую работу легко – садись и пиши сам.

            – Слушай, Нахман, я однажды пытался вести дневник. Чего уж проще! Все маленькие девочки ведут дневники. Каждый вечер я открывал свой дневник и писал: «Дорогой дневник», а потом «Доброй ночи». И все. Ну, ничего на бумагу не лезет. Вот поговорить я могу. Поверь мне, Нахман, я тебе мозги заполоскаю в самом лучшем виде, но только устно.

            – Мне-то какое до этого дело? Ты просто хочешь на мне поиметь.

            – Да ладно тебе – штука ведь. Мы с тобой поедем в Байю, поваляемся на пляже. Ну не кайф!?

            Норберт разговаривал с ним вкрадчивым, просительным голосом. Это вызвало у Нахмана раздражение, но Нахман прощал Норберту его приставания. Он знал, что его приятель нуждается в деньгах. Норберт везде таскал с собой учебники и посещал занятия, хотя и не числился студентом, поскольку не мог оплачивать обучение, а отец отказывал ему в помощи. Когда Норберт сделал себе на шее маленькую татуировку, его отец – известный врач – отреагировал на это очень жестко. По его мнению, татуировка была свидетельством вульгарности ее обладателя. Норберт, правда, все еще жил в доме своих родителей в Беверли Хиллз и разъезжал на одной из родительских машин – мерседесе с открытым верхом, расплачиваясь за бензин кредитной карточкой матери. Но рассчитывать на какие-либо деньги, в том числе и на оплату студенческих расходов, с татуировкой он не мог. Работу он не искал, потому что был убежден в том, что прекрасно проживет и в своем первобытном состоянии. Работа ему была просто не нужна – у него были коммерческие идеи.

            – Я ничего не знаю о метафизике, – наконец сказал Нахман.

            – А что тебе надо знать-то? Все в книжке. Читай себе, выписывай цитатки и вешай лапшу на уши. Финита. Курсовуха готова. Сделай доброе дело, Нахман, полистай пару книжулек и будешь знать все, что тебе нужно.

            – Да я и так уже сколько часов читаю.

            – Ну и чудненько, и чудненько.

            – Ты сам-то хоть одну книгу прочел?

            – Слушай, Али сказал мне, что ты обещал. Он довольный как слон.

            – Я же сказал – я попробую. А деньги мне не нужны, и на Байю я ехать не хочу, и на пляже валяться тоже.

            – Ну, понял, понял.

            – Я делаю это только потому, что Али мне нравится. Он хороший парень.

            – Во-во, и я так думаю.

            – Но учти, только один раз – первый и последний.

            – Все будет ништяк, Нахман.

            – Ну и придурок ты, Норберт.

            – Ну вот, совсем другое дело. Только ты по Али не очень-то раскисай – думай и про деньги тоже. У Али их что грязи. Если бы я мог кропать курсовухи, я б для него это каждый день делал. Между прочим, тебе стоит взглянуть на его деваху, Джорджию Свини. Ты когда-нибудь на футбол ходил? Она там капитан болельщиков. Телка что надо. Я бы лично у нее между ножками повозился.

            Нахман бросил трубку.

            Скабрезность Норберта буквально перла у него из ушей, и Нахман уже готов был плюнуть на всю эту затею с курсовой работой, как вдруг в его памяти всплыли глаза Али. В них не отражались ни капитан болельщиков, ни мешки с деньгами. Злость испарилась, Нахман опять уткнулся в книги и провел за ними всю ночь.          

            Три последующих дня он не занимался своей собственной работой – он читал Анри Бергсóна.

            В конце недели позвонил Али.

            – Как дела, Нахман?

            – Все в порядке.

            – Прекрасно. Удалось ли продумать содержание курсовой работы?

            – Я читал.

            – То есть как это читал?

            – Я не могу просто вот так взять и писать. Я занимаюсь математикой, а это совсем не то, что философия. В математике вы решаете уравнения на основании фактов, в философии – делаете умозаключения, обходясь без них. Вы когда-нибудь слышали о Галуа? Он был великим математиком. Ему предстояло драться на дуэли, а в ночь перед ней он закрылся в своей комнате и решал уравнения, потому что на дуэли его могли убить, и у него не было бы другого случая.

            – И его убили?

– Да.

– Жаль. Однако я полностью с Вами согласен. Вам абсолютно необходимо читать и делать умозаключения. Но работа-то двигается?

– Об этом не беспокойтесь.

– Извините, если я показался Вам настойчивым. Я уверен, что Вы напишите курсовую работу. И притом хорошую. Вы не возражаете, если я Вам буду позванивать время от времени?

– В любое время, – ответил Нахман.

Ему нравился голос Али – в нем чувства следовали первыми, а рассудок скромно шествовал сзади. И еще голос Али полностью соответствовал его облику. Нахман хотел было шутливо поинтересоваться, нет ли у Али сестры, но не смог из-за боязни смутить обоих.

– Я бы хотел пригласить Вас на ужин, – сказал Али. – Не можете же Вы все время делать умозаключения. А за ужином мы могли бы пообщаться.

– Конечно. На следующей неделе.

И Нахман вернулся к чтению.

Вся метафизика заключалась в словах. Нахман не имел ничего против слов, но, как и всякий математик, пытался через них докопаться до уравнений. Спустя некоторое время ему стало казаться, что он что-то понимает. В своих работах Бергсóн описывал проблему неопределенности истины, а затем предлагал совершенно определенные подходы к ее решению. В математике такие подходы также применялись, хотя сами математики имели дело с определенными объектами, а не расхристанными, не основанными на фактах умозаключениями и ощущениями в отношении бытия. И вдруг потрясенный Нахман понял, что метафизика на самом деле сродни математике. Сам Бергсóн о математике был весьма низкого мнения. Он считал ее ограниченной формой интеллекта, попыткой посягнуть на суверенные права материального мира, и все же, как стал склоняться к этому Нахман, сам был в своем роде математиком. Однако он манипулировал словами, а не уравнениями, и в результате создал что-то вроде импрессионистской математики. Эта математика, в противоположность настоящей математике, была неточной, но Бергсóн был бесподобным автором. В его фразах звучала музыка, заставлявшая забывать о том, что правильно и что нет, и поэтому словесные построения его были прекрасны и странным образом убедительны.

К понедельнику следующей недели Нахман прочитал достаточно, чтобы перечитать прочитанное и приступить к написанию работы. Он понял, что главное было в том, чтобы показать, как арифметика Бергсóна оказалась встроенной в ритм и течение его слов. Как и музыка, слова Бергсóна были полны обещаний и условностей. И в них постепенно накапливался смысл, взрывавшийся крещендо истины.

В этот момент позвонил Али.

– Нет, я еще не начал писать, – сказал Нахман. – Но я уже знаю, о чем будет работа. Мне все это безумно нравится, и я рад, что прочитал Бергсóна – думаю, что он изменил мою жизнь.

– Рад это слышать. Нахман, Вы – просто гений. Может быть, Вам удастся завершить работу завтра, почти две недели до срока. Я никогда не сомневался в том, что Вы это сделаете.

Али явно лукавил, расписывая свою веру в Нахмана. В действительности он просто умолял того начать работу. Несмотря на его филиппики, уверенности у Али почти не было. И что самое ужасное, он был совершенно безразличен к вдохновению Нахмана. То, что ему не было дела до метафизики, еще можно было бы вытерпеть. Нельзя было вытерпеть, что ему не было дела до того, что стало важным для самого Нахмана. Нахман был слегка уязвлен.

– Послушайте, Али, прошла только одна неделя. Завтра – это слишком быстро. У меня еще две недели в запасе, чтобы написать эту работу. А пока я могу рассказать Вам о том, что напишу. Хотите?

– Я сгораю от нетерпения послушать но думаю, что это лучше сделать за ужином. Телефон для этого не подходит. За ужином Вы мне все расскажите, а я смогу задать Вам вопросы. Как насчет сегодняшнего вечера? Мы поужинаем вместе и поговорим.

– Я занят. Мне надо думать и о своих курсах. Это в конце-концов моя работа.

Удивляясь своему собственному укоризненному тону – осуждению приглашения на ужин, – Нахман постарался сгладить произведенный эффект.

            – Давайте, Али, завтра вечером. Вас это устроит? – спросил он.

– Не просто устроит, а доставит истинное наслаждение. Я Вас подвезу. Думаю, что мы поужинаем в Монсеньоре. В том, который в Брентвуде, не в Голливуде.

– Я никогда не слышал о ресторане Монсеньор ни в Брентвуде, ни в Голливуде. Только, пожалуйста, без музыки – при ней я не могу разговаривать, – вздохнул Нахман и сразу же спохватился. Он вел себя просто чудовищно. И что, разве нельзя было разговаривать вежливым тоном? Например, «О, конечно, выбор за Вами, Али. Если Вам нравится ресторанная музыка, я ничего не имею против».

– Я дам указание метрдотелю, чтобы музыки не было. И чтобы никаких людей за столиками возле нас.

– Вы что, владелец этого ресторана?

– На завтрашний вечер – да. Не беспокойтесь, у нас будет возможность пообщаться. Когда я буду делать заказ, я обсужу наше меню с метрдотелем, чтобы у нас не было необходимости разговаривать с официантом. Что бы Вы хотели, Нахман? Я бы порекомендовал начать с супа, а на основное блюдо птицу или рыбу. В Монсеньоре меня еще никогда не разочаровывали с этими блюдами. А еще я бы не рисковал заказывать мясные блюда. Мои родственники их очень хвалили, но я лично не хотел бы экспериментировать.

– Али, пожалуйста, заказывайте все, что вы считаете нужным.

– Но это для Вас, не для меня. Я хочу, чтобы Вы получили от еды удовольствие.

От чрезмерной заботливости Али Нахман почувствовал неловкость. Он не привык, чтобы с ним обращались с таким вниманием.

– Я доверяю Вашему выбору, – сказал он.

– А вино?

– Что вино?

– Вы хотите, чтобы я и вино заказал сам?

– Ну да, а если оно у них кончится, я вполне удовлетворюсь фантой.

– Фанта. Очень забавно. Я заеду за Вами в восемь. Дайте мне, пожалуйста, Ваш адрес.

Ровно в восемь Нахман стоял перед своим домом. Через минуту к подъезду подкатил лимузин. Дверь его открылась, и Нахман увидел Али в смокинге. Сам Нахман был одет в свой старый серый твидовый пиджак, джинсы и белую рубашку с распахнутым воротом. Галстук он так и не сумел найти. В пиджаке, джинсах и рубашке без галстука Нахман влез в лимузин.

Али радостно поздоровался с ним.

– Как видите, Нахман, я не могу пренебрегать обычаями, – сказал он. – Даже в Калифорнии, где пренебрежение обычаями и есть обычай. Я расскажу Вам забавный случай.

Ни тени двусмысленной улыбки и ничего извиняющегося или ущербного в манерах. Лимузин плавно скользил вниз по Хайлэнд Авеню в беспамятство миллиардов городских огней, и Али возбужденно заговорил. Нахман погрузился в мягкую серую кожу и принялся изучать затылок водителя. От лимузина хорошо пахло, и сам он словно летел, скрывая Нахмана за своими затемненными стеклами. Чувственное наслаждение и ощущение приобщенности пробудили в Нахмане подозрение, что его исподволь заставляют любить то, что он никогда не любил и не смог бы любить.

– Однажды вечером, не так давно – после того как я приехал в Америку, – продолжал Али, – и когда начал встречаться со Свини… Я Вам о ней рассказывал?

– Нет.

– Она – моя девушка. Вы ходите на футбол? Если да, то тогда Вы должны ее знать.

– Она что, играет в футбол? – Нахман не смог удержаться, чтобы не пошутить.

Лимузин, смокинг Али и его собственное замешательство от несоответствующего случаю костюма вызвали у него странное ощущение – как будто к голове его прирос шутовской колпак. А коли так, единственным способом сохранить свое достоинство было пожертвовать им.

Повисла пауза. Али, казалось, потерял всякий интерес к рассказу, по его лицу скользнула кривая усмешка. Однако это продолжалось лишь мгновение, и он снова засиял широкой улыбкой.

– Свини, к Вашему сведению, капитан болельщиков. Однажды я заехал за Свини к ней на квартиру. Одет я был в джинсы. Свини аж завизжала. «Почему это она визжит?» – спросил я себя. А потому, оказывается, что джинсы мои были выглажены. Я засмеялся. Смеяться над собой в моем положении было просто хорошей миной при плохой игре. А вообще-то я был сильно пристыжен. Перестав визжать, Свини объяснила мне, что выглаженные джинсы выглядят совершенно ужасно. Сами американцы это знают, но я только что приехал в Америку и никогда раньше джинсы не носил. Естественно, что я их перед тем, как надеть, погладил. Можете Вы себе представить, как мне было стыдно?

Али, казалось, пытался показать Нахману, что с одеждой того все было в порядке, и Нахман был ему за это признателен, но уж очень из всего этого выпирало слово «стыд». На самом деле Али думал по-другому.

Лимузин остановился перед оштукатуренным зданием без вывески, окон и швейцара у входа. Али провел Нахмана через обычную деревянную дверь и – сильву-пле! – ресторан Монсеньор для тех, кому надо! Ресторан состоял из двух небольших смежных комнат, декорированных в приглушенных серых тонах и оттенках цвета слоновой кости. Нижняя часть стен была обшита панелями из черного мрамора. Внезапно появившийся человек обменялся с Али рукопожатием и провел их через первую комнату с баром и несколькими столиками, за которыми сидели мужчины смокингах и женщины в изумительных вечерних платьях. Никто даже и головы не повернул в сторону несуразно одетого Нахмана.

– Эта маленькая толпа, – подумал Нахман, – вполне соответствует интерьеру ресторана.

В другой комнате он увидел только пустые столики. Они были накрыты скатертями, на скатертях лежали салфетки, но только один из столиков был соответствующим образом сервирован – Али заказал целую комнату.

Официанты подходили и отходили, ставя перед Нахманом новые блюда, унося пустые и наполняя вином его бокал. Все это совершалось быстро и с молчаливым изяществом. Между блюдами Али вел свою роль щедрого хозяина и весело болтал, описывая приготовление супа и рыбы. Нахман, напротив, лишь изредка приподнимал глаза от стола и бросал короткое: «Хорошо».

– Я так рад, что Вам нравится, – сказал Али.

И в этот момент Нахман снова почувствовал поднимающуюся изнутри злость. В последние несколько дней она возвращалась и возвращалась к нему, вызывая чувство отвращения к самому себе. Перед ужином он возбужденно готовился к обсуждению с Али курсовой работы, но сейчас видел, как поглощен был Али самим собой – знатоком и гурманом утонченной еды. Еще Нахман подумал, что этот ресторан слишком уж старомоден для золотого мальчика Али – любовника мистической Джорджии Свини. Он что, действительно был так помешан на еде? Нахман вспомнил брошенную Норбертом фразу о Свини, показавшуюся ему тогда непристойной, но теперь скабрезность словно выветрилась из нее, превратив в немного циничную, но в общем нормальную мужскую шутку.  

Первая бутылка вина была распита, и Али незаметно для Нахмана полукивком-полувзглядом распорядился о следующей. Нахман уже порядочно выпил, его внимание рассеялось, и он забыл о курсовой работе. Али между тем перевел разговор на Свини. Он хотел бы пожить несколько лет в Тегеране, но Свини отказывалась мириться с местными строгими правилами, регулировавшими женский гардероб. С женской одеждой там вообще все было запутано. Так, например, будучи одеждой крестьянок, чадра нравилась женщинам более высокого происхождения. Али захохотал, представив Свини в чадре, после того, как та по субботам демонстрирует свои полуобнаженные прелести многотысячной толпе. Нахман тоже непонятно, зачем посмеялся. Время от времени он вставлял в монолог Али короткие «понятно» и «неужели?». Он был буквально загипнотизирован приятным сплином и потрясен тем открытием, что, оказывается, множество людей проживают свою жизнь без единого серьезного разговора, не говоря уже о метафизике Бергсóна.

Между тем со стола было все убрано, скатерть перестелена, и на ней появились чистые бокалы и пепельница. Али заказал портвейн. Он сидел, глубоко откинувшись в кресле. Под его темными глазами появились ободки из крошечных капелек пота. Вскоре на столе возник портвейн в черной бутылке с простой желтой этикеткой. Его принесли на специальной подставке, подогреваемой снизу огнем спиртовки. Портвейн был сладко-густой на вкус. Али предложил Нахману сигару. Нахман не курил, однако взял ее. Они откусили щипчиками концы сигар. Али поднес к сигаре Нахмана зажигалку и спросил: «Послушайте, Нахман, Вы ведь уже почти закончили, правда?».

Нахман наклонился над пламенем зажигалки. Затем затянулся сигарой и выдохнул колечко белого дыма.

– Все закончено, – сказал он с ноткой превосходства в голосе.

– Великолепно. Мне просто не терпится узнать о ней.

– Узнать о ком?

– О курсовой работе.

– А-а. Ну она продвигается.

– Но Вы же только что сказали, что она закончена.

– Я имел в виду в моей голове. Теперь осталось самое неприятное – перенести ее на бумагу. Я отправлю ее Вам в пятницу.

Али порылся в кармане, вытащил визитную карточку и дал ее Нахману. На карточке ярким черными шрифтом были написаны адрес и телефон Али.

– Не могли бы Вы дать мне общее представление о работе? – попросил Али.

Нахман откашлялся и вытер губы салфеткой. Еще недавно он еле сдерживал себя, а сейчас потерял к работе всякий интерес. Али заметил замешательство Нахмана. Темные зрачки Али слегка расширились, нижняя губа едва уловима округлилась, и вся линия рта изменила форму, словно ведомая каким-то внутренним чувством. Нахману вдруг непреодолимо захотелось доставить Али такое наслаждение, которое было бы сильнее наслаждения от десятка тысяч ужинов – неумирающее наслаждение мысли. И чтобы испытать это наслаждение, Нахман решил выговориться полностью.

– Я начну работу с парадокса Зено, а потом сразу же перейду к математике Лейбница. Затем, затем… наступит очередь метафизики, но здесь, Али, очень многое зависит того, как хорошо я смогу имитировать музыкальный стиль Бергсóна, особенно при объяснении его теории интуиции. Я мог бы представить эту теорию в виде простой логической последовательности, но в этом случае мои доводы будут выхолощенными, ненатуральными и неубедительными. Поймите меня правильно, Али. Взгляды Бергсóна – не просто риторика, и совершенно необходимо понимать, что он имеет ввиду, говоря об интуиции, а для этого Вы должны представлять, почему манера его письма, его музыка, разворачивание его доводов, идущих друг за другом и как бы напластовывающих…

– Я рассказал Свини о Ваших необыкновенных познаниях в метафизике, – перебил Али.

Нахман запнулся. Али с улыбкой выгнул бровь – сказанное им подразумевало причастность Свини к мужскому разговору о метафизике.

– Свини сказала, что она с удовольствием с Вами познакомится.

– Со мной? – вспыхнул Нахман. Волна обиды и злости окатила его с головой.

– А что, может быть ее компания Вам понравится, – вдогонку последовал еще один укол.

– Да я не против знакомства со Свини.

– Что-то уж больно неохотно сказано, Нахман, – подтрунивание Али граничило с презрением.

– Вообще-то я не думал с кем-либо знакомиться.

– Свини будет первая, кто открыто признает, что не относится к интеллектуалам. Это уж точно. На этот счет не она никогда прикидывалась. А может быть, Вы просто не хотите тратить время на людей, которые не являются интеллектуалами?

– Я знаю множество людей, которые не являются интеллектуалами.

– У Свини есть масса других достоинств, а кроме того, в жизни есть много чего помимо интеллекта.

– Да не помешан я на интеллектуалах. Например, мой лучший друг Норберт – придурок. А что это за другие достоинства?

– Она – женщина, которая существует для глаз. Некоторые вещи не должны описываться словами, и среди них такие женщины, как Свини. Попробуйте это сделать и Вы оскверните их. И чтобы этого не случилось, существует чадра. Мужчина не должен делить свою женщину с другими мужчинами, но для Вас я сделаю исключение. Мы как-нибудь поужинаем все втроем. Вы любите танцевать?

– Я не умею танцевать.

– Может быть, для Вас не это слишком интеллектуальное занятие?

– Я еще и плавать не умею – эти занятия связаны между собой.

– То есть как связаны?

– У меня нет природной плавучести, понимаете? А для того, чтобы танцевать, надо быть невесомым, плавучим, как в воде.

– В Вашей натуре, Нахман, есть что-то тяжелое.

– Я даже не могу просто лежать на воде – сразу тону.

– Ну ладно. Вам не надо уметь танцевать. Достаточно будет развлекать Свини разговорами о метафизике. Она никогда еще не встречала человека, который мог бы рассказать ей о метафизике, и поэтому будет просто в безумном восторге.

Их разговор походил более на игру в пинг-понг, нежели на ножевую драку, однако в воздухе уже повисла враждебность. Али не хотел ничего слышать о курсовой работе, он не хотел ничего слышать о Бергсóне и метафизике. Он просто похвалялся Свини и даже открыто предлагал ее Нахману, хотя и не совсем так, как еще недавно предлагал ему великолепный ужин. Щедрость Али превратилась в оскорбительный вызов. Нахману предлагали вино, портвейн, кубинскую сигару, даже возможность потанцевать со Свини, но со всей метафизикой на свете такой подружки ему было просто не видать как своих ушей.

Счета здесь не оплачивали. Их просто не было. Али встал из-за стола и отправился к двери. Нахман последовал за ним. Они сели в ждавший их на улице лимузин. Лимузин плавно отчалил от ресторана и в мгновение ока набрал невероятную скорость. Нахман вдруг ощутил желание перегнуться через переднее сиденье и посмотреть шоферу в лицо. Что, если его там нет, а есть еще один затылок?

Он попытался представить себе, сколько Али заплатил за ужин. Только для того, чтобы снять комнату в таком ресторане, как Монсеньор, надо, вероятно, заплатить по крайней мере несколько тысяч. А сам ужин? Еще пара тысяч? Одна бутылка вина, размышлял Нахман, могла стоить все пятьсот. Он конечно не знал наверняка, но почему-то был уверен, что если и ошибается, то ненамного. Две бутылки вина, потом еще портвейн и чаевые.

– Али, можно я задам вопрос? Сколько Вы дали чаевых метрдотелю и другим?

– Прислуге не полагаются чаевые.

Как это он не подумал, что официанты – это просто прислуга. Он смутился, но настроение его не упало, и он продолжал блаженно размышлять о стоимости ужина. Даже если Али и не дал прислуге чаевых, он, вероятно, угрохал на ужин тысяч пять, и при этом даже тени, связанной с возможными расчетами, не промелькнуло в его глазах. Нахмана внезапно осенило. А почему бы и не заплатить за ужин пять тысяч долларов? Они хорошо поели. Обслуживание было фантастическим. Они потягивали портвейн и дымили сигарами, которые стоили баснословно дорого, может даже стоили жизни кубинцам, контрабандой переправлявших их под самым носом у береговой охраны. Нахман чувствовал, что еще чуть-чуть и он будет посвящен в таинства Вселенной самого высшего порядка.

Али восседал перед ним с надменным видом победителя. Он позволил Нахману увидеть человека, который знает, как надо жить и как дать вкусить этой жизни таким, как Нахман. Он не хотел ничего слышать о курсовой работе, просто заставил Нахмана почувствовать свою ничтожество, и это чувство ничтожества от сравнения самого себя с Али заставило Нахмана фыркнуть.

– Что тут смешного? – спросил Али, улыбаясь, готовый выслушать из уст Нахмана что-нибудь забавное.

– У меня еще никогда не было такого вечера. Спасибо, Али.

– Мы должны, не откладывая, провести еще один. Вместе со Свини.

На следующее утро Нахман проснулся от телефонного звонка. Он сидел голым в постели с телефонной трубкой в руке.

– Норберт, если бы только знал, – захлебывался он. – Ты не поверишь, во сколько обошелся Али этот ужин.

– И во сколько же?

– В одиннадцать, может быть, двенадцать.

– Двенадцать сотен. Ух ты!

– Тысяч.

Последовало молчание.

– Что касается работы, то до конца недели я отправлю ее Али, – продолжил Нахман.

– Вот это клево, Нахман, только лучше ее не посылать. Я сам к тебе заеду и заберу ее. С тебя достаточно.

Нахман почувствовал в голосе Норберта какую-то сдержанность. Что у человека на уме – не обязательно на языке. Если бы Норберт захотел полно и точно описать то, о чем думает, ему бы потребовалось на это не меньше часа говорильни. И все-таки Нахман ощутил эту почти неуловимую сдержанность – ревность Норберта. Али потратил тысячи на ужин с Нахманом, и поэтому Норберт хотел сам вручить работу Али. Лично.

– Какие проблемы, Норберт. Кроме того, я в пятницу собирался упилить из города. Моя мать переехала в Сан-Диего, и я хотел бы посмотреть на ее новый дом. Я пошлю работу Али по почте, и когда я вернусь в понедельник, он уже ее прочтет, а ты получишь свою штуку.

– Только свою долю.

– Ну тогда половину.

– Слишком щедро.

– Я бы не познакомился с Али, если бы не ты. Что такое деньги? Текут как вода. А дружба нет. Что это был за ужин!

– Послушай, Нахман, я не знаю сколько потратил Али, но уж точно не одиннадцать штук, так что не полоскай мне мозги. Я же не придурок. Я приму свою брокерскую долю, скажем, четверть.

– Мы с тобой делом занимаемся или что? Если делом, то тогда по-партнерски, – Норберт ощутил жар своего собственного голоса еще до того, как повесил трубку.

В пятницу он не уехал из города. Он не закончил работу просто потому, что еще и начинал ее.

В понедельник позвонил Али.

– Она пришла? – спросил Нахман. – Я выслал ее от матери из Сан-Диего. У нее был прекрасный дом в Норсридже, но она решила его продать, потому что недвижимость в ее районе сильно выросла в цене. Она говорила, что спать в Норсридже было все равно, что храпеть деньгами на ветер. Я взял адрес с Вашей визитной карточки. А он, между прочим, правильный?

– С какой стати я стал бы помещать на свою визитную карточку неправильный адрес?

– Мне кажется, Вы рассержены.

– Я не тот человек, чтобы сердиться. Как Вы думаете, почте можно доверять?

– Мы можем сами пойти на почту и все выяснить.

– А они не могли потерять работу?

– Послушайте, Али, если работа завтра не придет, мы пойдем вместе на почту и там Вы увидите действительно рассерженного человека.

– Хорошо. Я Вам признателен за искренность.

Весь следующий день Нахман провел дома, ожидая телефонного звонка. Его не было. Он стал даже удивляться почему. Его подмывало самому позвонить Али и спросить, пришла ли работа. Он постоянно поглядывал на телефон, но взять трубку не решался.

Ближе к вечеру в дверь постучали, и Нахман поспешил ее открыть. За дверью стояла девушка, среднего роста, блондинка, очень хорошенькая. Если бы десять минут спустя Нахмана попросили в полиции ее описать, он бы мог сказать только это – среднего роста, блондинка, очень хорошенькая. На ней был голубая вязаная куртка хорошо сочетавшаяся с такого же цвета глазами. Куртка была расстегнута, и под ней виднелась обтягивающая фигуру ярко-желтая форма капитана болельщиков.

– Привет, – сказала она.

– Привет.

– Это ты Нахман?

– Да, я.

– А меня ты знаешь?

– Это он тебя послал?

– Можно, я войду?

Нахман отступил на шаг, она вошла, огляделась вокруг и сказала: «А что, неплохо. Для подвала, конечно. И светло. Могло быть и темнее».

– Садитесь, – предложил Нахман.

Она села на диван, положив сумочку на колени, и застыла в чопорной позе. Через минуту она вежливо улыбнулась Нахману и сказала: «Али не понимает, чем он мог тебя обидеть, но все равно он извиняется и надеется, что ты его простишь.».

– Он извиняется?

– Да, он извиняется. И хочет получить работу.

– А что, она еще не пришла?

– Ты что, серьезно, Нахман?

– То есть?

– А что я по-твоему делаю в твоей квартире. Ну, ты даешь, – засмеялась она и сразу же сделалась притворно-жалкой. – Два человека, насколько я знаю, не уроды, не могут нормально договориться. А я к тому же еще и на тренировку опаздываю. 

– Ну и иди, – сказал Нахман.

– А тебе не кажется, что ты кое-что должен Али? Он тебя на ужин пригласил и тысячу баксов обещал за работу.

– Я отправил ее по почте.

– Ну ладно тебе, Нахман, будь человеком. У Али уже есть работа в посольстве, а он не может уехать без диплома. Работа – это его паспорт. Ты что, не отдашь мне ее?

– Я же сказал, я отправил ее по почте.

– Ладно, черновик тоже сойдет.

– Пойдем на почту.

– Да ты чего? Али вчера ходил, и я уже два раза сегодня ходила. Послушай, у меня с собой магнитофон. Она вынула из сумочки магнитофон и теперь держала его в руке. – Видишь эту машинку? Просто наговори на него, а я дома вечером напечатаю.

Свини хотелось придать своему голосу беззаботный оттенок, но звучал он если бы не дрожавшие в нем слезы, слишком уж деловито.

– Да не могу я это, – она вдруг уткнулась лицом в колени. – Каждый раз вот так. Мы едем кататься, Али как всегда начинает плутать, в конце концов останавливается у перекрестка и просит меня узнать у ребят дорогу. Ну, чумовой, там же одни мексы, и я их ни о чем спрашивать не хочу. А он говорит: «Ты же блондинка. Да они тебе чего хочешь расскажут».

Нахману захотелось обнять ее и шептать: «Конечно, глупышка, конечно», но он побоялся, что она может его неправильно понять.

– Да это мне все вот где, – сказала она. – Я вообще не знаю, что происходит. Али на меня волком смотрит, а я думаю, что это все от тебя. Ты чего, ненавидишь его? Он и так уже в своей жизни хлебанул.

– Хлебанул? Да он же принц.

– Али сам из династии Квайяров. Их сверг в двадцать первом году папаша нынешнего Шаха, Шах Реза. У папаши Али были деревни и потрясные сады вокруг Тегерана. И все отобрали. У них, правда, до сих пор миллионов навалом, но они все равно страдают. Ты себе представить не можешь на сколько их подставили. Будешь тут страдать. О какой учебе Али вообще может думать? Ладно ржать-то, Нахман. Дай мне работу, а то я действительно на тренировку опоздаю.

– Простите?

– Я думаю, что мне пора отваливать, – Свини вскочила и коротко мотнула головой, как бы признавая поражение. – Али говорил мне, что ты не дурак, а ты, я вижу, простых вещей не сечешь.

– Тренировка может подождать, – сказал Нахман. – Я расскажу тебе о работе.

– Ну? – Свини застыла с поджатыми губами.

– Давай начнем с представления о времени. То есть с того принципа, который положен в основу его измерения. Понятно?

– Ну…

– Каждый «тик» существует отдельно от каждого «така» и каждый из них является отдельной и статической единицей измерения. Каждый «так» и каждый «тик» является короткоживущей частицей, которая замещается другой такой же частицей.

– Во дает, – хихикнула Свини. Ее настроение совершенно изменилось. Теперь она явно прикидывалась дурочкой. Нахман чувствовал себя польщенным. Свини даже стала ему немного нравиться.

– Каждая частица занимает пространство, ранее занятое предыдущей частицей, «тиком» или «таком». Понятно?

– Это как «баю-баюшки-баю»?

– Главное понять, что «тик-так» – это абстракция. Пространственный принцип измерения времени. Ничего общего с настоящим временным опытом. Настоящий опыт подвижен, как составная часть мелодии – ля-ля-ля. Настоящий человеческий опыт совсем другое, нежели представление о нем. Когда ты занимаешься любовью, время перестает существовать, ведь так?

– Твоя курсовая что, о сексе? – у нее в изумлении отвалилась челюсть, а Нахман подумал о том, чего между ними совершенно быть не могло.

– Да нет же. Постельные дела – этот только пример. Просто пришло на ум. Колыбельная «баю-баюшки-баю» просто забавна, а любовь – нет. И поэтому любовь – пример того, что существует в действительности.

– Я только магнитофон включу.

– Сидеть!

– Свини села.

Нахман был поражен. Он не собирался ей приказывать, но так само собой получилось, и хорошенькая блондинка Свини выполнила приказание. Нахман почувствовал прилив удовлетворения. И власть. Он вспыхнул и, чтобы она ничего не заметила, повернулся к ней спиной.

– Как я уже сказал, – продолжал он, на этот раз обращаясь к потолку. – Мы измеряем время, разделяя его на «тики» и «таки», однако это не имеет ничего общего с… Послушай. Если ты можешь что-либо измерить, ты имеешь дело с чем-то, что изменяется. А все, что изменяется, в конце концов умирает. Противоположность смерти не есть жизнь, а есть любовь… Ну как я могу говорить с тобой о Бергсóне? Не получится это, Свини.

– Почему не получится?

– Убрать чертов магнитофон! – голос Нахмана стал резким. Грудь и лицо потеплели, как будто в присутствии этой девицы с голыми ляжками в короткой желтой юбочке что-то внутри расцвело. То, что чувствовал Нахман, было вполне заурядной вещью, однако это не касалось ему неинтересным. Он собирался что-то сделать. Что? Он мог, например, сесть рядом с ней. А дальше как будет.

– Ну почему?

Нахмана как будто встряхнули. Вопрос вернул его к самому себе. И он не сел рядом с ней.

– Почему? – он вздохнул. – Хотя я не понимаю, почему бы и нет. Мне это кажется потому, что я хочу, чтобы ты поняла меня, то есть поняла, о чем я говорю. Это на самом деле не что иное как интуиция, то есть настоящий опыт, с которого все и начинается. Ты просто должна это понять Я сам не понимаю, что имею ввиду. Может быть, ничего.

– Пожалуйста, убери же этот магнитофон, – вдруг почти закричал он.

Свини вскочила, ошеломленная, все еще держа магнитофон в руке.

– Ты будешь что-нибудь говорить или нет? – прошептала она.

Нахману нельзя было начинать с «пожалуйста». Он должен был просто приказать Свини убрать магнитофон. А сейчас он стал трусом, неуверенным в своей власти. И потерял ее. Он потянулся за магнитофоном и медленно вынул его из ее руки. Она не сопротивлялась. Он с облегчением почувствовал как связь между ними покачнулась. Зрачки Свини расширились до бесконечности неба, и Нахман ощутил себя крошечной точкой в ее ярко-голубом свете. Просто точка и никакого Нахмана за пределами ее понимания. Никогда еще женщина так не смотрела на него. Он почувствовал дрожь в коленях, голова стала пустой.

– Ну ты, я вижу, и не думаешь со мной разговаривать, – сказала она и направилась к двери.

– Эй, – позвал Нахман.

Свини остановилась и обернулась к нему. В руке он держал направленный на нее магнитофон.

– Надо бы Али сходить к психиатру, – сказала она, взяла у него магнитофон и вышла.

Нахман сидел за крошечным кухонным столом и глядел в окно. Гости у него бывали редко, но сегодня он чувствовал себя особенно одиноким. Темнело, и вместе с воздухом темнели деревья. Скоро они превратились в черные силуэты на розово-зеленом фоне заката. Сумерки уже переходили в ночь, когда перед окном словно бесплотный дух появился пес, что-то вынюхивавший в зарослях ледяника. Он почувствовал на себе взгляд Нахмана, поднял голову и посмотрел ему в лицо. В этот момент Нахман понял, что это была не собака, а койот. Он мог видеть тонкую паутину лунного света на его шершавом носу. Сердце его подпрыгнуло, зрение обострилось, и когда глаза его сошлись с глазами койота, мышцы шеи мгновенно одеревенели.

На следующее утро Нахман отправился на почту. Там он поинтересовался конвертом, отправленным на имя принца Али Массида. Почтовый служащий конверт найти не сумел и позвал своего начальника, которому Нахман повторил историю с конвертом. Начальник пообещал провести служебное расследование. На следующий день Нахман опять зашел на почту. Конверта не было. Не было его и день спустя. В течение последующих недель Нахман регулярно заходил на почту. Несколько раз он просил пойти вместе с ним Норберта, и Норберт угрюмо тащился с ним на почту. Они почти не разговаривали. Только однажды Нахман вежливо спросил его: «Тебе действительно нужна эта татуировка?».

– А Али действительно нужна эта работа? – вопросом на вопрос ответил Норберт. Выглядел он совершенно несчастным.

В конце концов Норберт прекратил свои походы на почту, а Нахман стал заходить туда все реже и реже. А затем и он прекратил. Однако и спустя много лет он вспоминал красивое лицо Али и умоляющий взгляд Свини. А еще он вспоминал почтового начальника, который глядя на него с подозрением, скептически спрашивал: «А вы уверены, что посылали его?». Нахман был не уверен, он даже не мог вспомнить, писал ли он вообще эту работу, хоть одно слово.

Перевод Бориса Аронштейна