02 Декабря 2019

Колонка 36

Ранний успех Яна МакЭвана пришел одновременно с его мрачной репутацией: по мнению критиков сюжеты его книг обладают некоей «мутантностью» и темным оттенком. И действительно, два ранних сборника его рассказов – Первая любовь и последние почести    (First Love, Last Rites – 1975) и Между простынями (In Between the Sheets – 1978), а также две коротких повести  Сад камней (The Cement Garden -1978) и Удобство чужаков (The Comfort of Strangers – 1981) содержат такое количество болезненно выразительных, сильно будоражащих сцен, многих с участием детей. Эти книги заслужили ему данный британской пьесой «псевдоним» Ян Ужасный (Ian McAbre).

Приклеиваемые к писателям ярлыки могут быть досадливо прилипчивыми. Следующие четыре романа МакЭвана: Своевременный ребенок (The Child in Time -1987), Невинный (Theтиль Innocent – 1990), Черные псы (Black Dogs – 1992) и Долговечная любовь (Enduring Love – 1997) более амбициозны, чем его ранние книги, более раздумчивые и одинаково выразительные. Их часто и кошмарный вспоминают за, соответственно, похищенного ребенка, расчлененное тело, пару жутких собак и несчастный случай с воздушным шаром.И все же, все «сенсационные» элементы его произведений и потрясающе эффективный стиль письма – все то, что делает подобные эпизоды запоминающимися – не должны затенять собой факт того, что эти произведения представляют собой новый, более зрелый этап писательской карьеры МакЭвана.  Роман Амстердам (Amsterdam – 1998) – черная комедия с элементами жесткой сатиры, которая «просигналил» смену еще одну смену направления писательского творчества: игривый роман, свободный от эффектных, притягивающих внимание сцен. Этот роман получил Букеровскую премию и, таким образом, «вымостил» дорогу огромному коммерческому успеху и успеху среди критиков его следующего романа Искупление (Atonement – 2001), который является лучшей книгой МакЭвана и явное свидетельство того, что романисты также прогрессируют в своем развитии. Этот роман конкурирует с романами Черные псы и Долговечная любовь по своей философской направленности, с романом Удобство чужаков по своей социальной значимости и романом Сад камней по сексуальности. Все эти элементы блестяще интегрированы в романе Искупление.

Перевод рассказа Яна МакЭвана (Ian McEwan) The Use of Poetry (Вторичные половые признаки – 2009) взят из моей книги Между языками (Between LanguagesИздательство «Ломоносов», 2014 г.). Этим переводом завершается наша трехлетняя колонка, посвященная теории и практики художественного перевода, но не завершается наша дискуссия о переводах и «переводах», переводчиках и «переводчиках», об языковых ассоциациях и переложениях и вообще о жизни на границе языков. И поучаствовать в этой дискуссии мы приглашаем вас на нашем новом переводческом сайте, который откроется в следующем в году.


By Ian McEwan

(New Yorker, December 7, 2009)

It surprised no one to learn that Michael Beard had been an only child, and would have been the first to concede that he’d never quite got the hang of brotherly feeling. His mother, Angela, was an angular beauty who doted him, and the medium of her love was food. She bottle-fed him with passion, surplus to demand. Some four decades before he won the Nobel Prize in Physics, he came top in the Cold Norton and District Baby Competi­tion, birth-to-six-months class. In those harsh postwar years, ideals of in­fant beauty resided chiefly in fat, in Churchillian multiple chins, in dreams of an end to rationing and of the reign of plenty to come. Babies were exhib­ited and judged like prize marrows, and, in 1947, the five-month-old Mi­chael, bloated and jolly, swept all be­fore him. However, it was unusual at a village fete for a middle-class woman, a stockbroker’s wife, to abandon the cake-and-chutney stall and enter her child for such a gaudy event. She must have known that he was bound to win, just as she later claimed always to have known that he would get a scholarship to Oxford. Once he was on solids, and for the rest of her life, she cooked for him with the same commitment with which she had held the bottle, sending herself in the mid-sixties, despite her illness, on a Cordon Bleu cookery course so that she could try new meals during his occasional visits home. Her husband, Henry, was a meat-and-two­veg man, who despised garlic and the smell of olive oil. Early in the mar­riage, for reasons that remained pri­vate, Angela withdrew her love from him. She lived for her son, and her leg­acy was clear: a fat man who restlessly craved the attentions of beautiful women who could cook.

Henry Beard was a lean sort with a drooping mustache and slicked-back brown hair, whose dark suits and brown tweeds seemed a cut too large, especially around the neck. He pro­vided for his miniature family well and, in the fashion of the time, loved his son sternly and with little physical contact. Though he never embraced Michael, and rarely laid an affectionate hand on his shoulder, he supplied all the right kinds of present – Meccano and chemistry sets, a build-it-yourself wireless, encyclopedias, model airplanes, and books about military history, geology, and the lives of great men. He had had a long war, serving as a junior officer in the infantry in Dunkirk, North Africa, and Sicily, and then, as lieutenant colonel, in the D Day landings, where he won a medal . He had arrived at the concentration camp of Belsen a week after it was lib­erated, and was stationed in Berlin for eight months after the war ended. Like many men of his generation, he did not speak about his experiences and he relished the ordinariness of postwar life, its tranquil routines, its tidiness and rising material well-being, and, above all, its lack of danger-every­thing that would later appear stifling to those born in the first years of the peace.

In 1952, when Michael was five, the forty-year-old Henry Beard gave up his job at a merchant bank in the City and returned to his first love, which was the law. He became a part­ner in an old firm in nearby Chelms­ford and stayed there for the rest of his working life. To celebrate the momen­tous change and his liberation from the daily commute to Liverpool Street, he bought himself a secondhand Rolls ­Royce Silver Cloud. This pale-blue machine lasted him thirty-three years, until his death. From the vantage of adulthood, and with some retrospec­tive guilt, his son loved him for this grand gesture. But the life of a small-­town solicitor, absorbed by matters of conveyancing and probate, settled on Henry Beard an even greater tranquil­lity. At weekends, he mostly cared for his roses, or his car, or golf with fellow­-Rotarians. He stolidly accepted his love­less marriage as the price he must pay for his gains.

It was about this time that Angela Beard began a series of affairs that stretched over eleven years. Young Michael registered no outward hostil­ities or silent tensions in the home, but, then, he was neither observant nor sensitive, and was often in his room after school, building, reading, gluing, and later took up pornography and masturbation full time, and then girls. Nor, at the age of seventeen, did he notice that his mother had retreated, exhausted, to the sanctuary of her marriage. He heard of her adventures only when she was dying of breast cancer, in her earlier fifties. She seemed to want his forgiveness for ruining his childhood. By then he was nearing the end of his second year at Oxford and his head was full of maths and girlfriends, physics and drinking, and at first he could not take in what she was telling him. She lay propped up on pillows in her private room on the nineteenth floor of a tower-block hospital, with views toward the industrialized salt marshes by Canvey Island and the south shore of the Thames. He was grownup enough to know that it would have insulted her to say that he had noticed nothing. Or that she was apol­ogizing to the wrong person. Or that he could not imagine anyone over thirty having sex. He held her hand and squeezed it to signal his warm feelings, and said that there was noth­ing to forgive.

It was only after he had driven home, and drunk three nightcap Scotches with his father, then gone to his old room and lain on the bed fully dressed and considered what she had told him, that he grasped the extent of her achieve­ment. Seventeen lovers in eleven years. Lieutenant Colonel Beard had had all the excitement and danger he could stand by the age of thirty-three. Angela had to have hers. Her lovers were her desert campaign against Rommel, her D Day, and her Berlin. Without them, she had told Michael from her hospital pillows, she would have hated herself and gone mad. But she hated herself anyway, for what she thought she had done to her only child. He went back to the hospital the next day and, while she sweatily clung to his hand, told her that his childhood had been the happiest and most secure imaginable, that he had never felt neglected or doubted her love or eaten so well, and that he was proud of what he called her appetite for life and hoped to emulate it. It was the first time that he had ever given a speech. These half and quarter truths were the best words he had ever spoken. Six weeks later, she was dead. Naturally, her love life was a closed subject between fa­ther and son, but for years afterward Michael could not drive through Chelmsford or the surrounding villages without wondering whether this or that old fellow tottering along the pavement or slumped near a bus stop was one of the seventeen.

By the standards of the day, he was a precocious lad when he arrived at Oxford. He had already made love to two girls, he owned a car, a split-screen Mor­ris Minor, which he kept in a lockup ga­rage off the Cowley Road, and he had an allowance from his father that was far in excess of what other grammar-school boys received. He was clever, sociable, opinionated, unimpressed by and even a little scornful of boys from famous schools. He was one of those types, infu­riating and indispensable, who were at the front of every queue, had tickets to key events in London, within days knew strategically important people and all kinds of shortcuts, social as well as topo­graphic. He looked much older than eighteen, and was hardworking, orga­nized, tidy, and actually owned and used a desk diary. People sought him out be­cause he could repair radios and record-­players and kept a soldering iron in his room. For these services he never asked for money, of course, but he had the knack of calling in favors.

Within weeks of settling in, he had a girlfriend, a “bad” girl from Oxford High named Susan Doty. Other boys studying maths and physics tended to be closed, mousy types. Outside of lab work and tutorials, Beard kept well clear of them, and he also avoided the arty sort of people-they intimidated him with literary references lie did not understand. He preferred instead the engineers, who gave him access to their workshops, and the geographers, zoolo­gists, and anthropologists, especially the ones who had already done field work in strange places. Beard knew many people but had no close friends. He was never exactly popular, but he was well known, talked about, useful to people, and faintly despised.

At the end of his second year, while he was trying to accustom himself to the idea that his mother would soon die, Beard overheard someone in a pub refer to a stu­dent at Lady Margaret Hall named Maisie Farmer as a “dirty girl.” The phrase was used approvingly, as though it were a well-established category of some clinical accuracy. Her bucolic name in this connection intrigued him. He thought of a generous strapping lass, manure-streaked, astride a tractor-and then did not think about her again. The term ended, he went home, his mother died, and the summer was lost to grief and boredom and numbing, inarticulate silences at home with his father. They had never discussed feelings before, and had no language for them now. Once, when he saw from the house his father at the bottom of the garden, examining the roses too closely, he was embarrassed, no, horrified, to realize from the tremors of his father’s shoulders that he was weep­ing. It did not occur to Michael to go out to him. Knowing about his mother’s lov­ers, and not knowing whether his father knew-he guessed he did not-was an­other impossible obstacle.

He returned to Oxford in September and took a third-floor room in Park Town, a down-at-heel mid-Victorian crescent arranged around a central garden. His walk to the physics buildings each day took him past the front gates of the “dirty girl’s college, by the narrow passageway to University Parks. One morning, on im­pulse, he wandered in and established at the porter’s lodge that a student by the name of Maisie Farmer indeed existed. He discovered later in the same week that she was in her third year, doing English, but he did not let that put him off. For a day or two he wondered about her, and then work and other matters took over and he forgot all about her again, and it was not until late October that a friend in­troduced him to her and another girl out­side the Museum of Natural History.

She was not as he had imagined, and at first he was disappointed. She was small, almost frail, intensely pretty, with dark eyes and scant eyebrows and a musi­cal voice with a surprising accent, a hint of Cockney, which was Unusual in a woman at university in those days. When, in an­swer to her question, he told her what his subject was, her face went blank and soon she walked on with her friend. He bumped into her alone two days later and asked her to come for a drink and she said no, and said it immediately, before he had quite finished his sentence. It was a measure of Beard’s self-confidence that he was sur­prised. But what did she see in front of her? A stout fellow with an accountant’s look and an earnest manner, wearing a tie (in 1967!), with short hair, side-parted, and, the damning detail, a pen clipped into the breast pocket of his jacket. And he was studying science, a non-subject for fools. She said goodbye politely enough and went on her way, but Beard walked after her and asked if she was free the next day, or the day after that, or at the week­end. No, no, and no. Then he said brightly, “How about ever?,” and she laughed pleasantly, genuinely amused by his persistence, and seemed on the point of changing her mind. But she said, “There’s always never? Can you make never?,” to which he replied, “I’m not free,” and she laughed again and made a sweet little mock punch to his lapel with a child-size fist and walked off, leaving him with the impression that he still had a chance, that she had a sense of humor, that he might wear her down.

He did. He researched her. Someone told him that she had a special interest in John Milton. It did not take long to discover the century to which this man belonged. A third-year literature stu­dent in Beard’s college who owed him a favor (for procuring tickets to a Cream concert) gave him an hour on Milton, what to read, what to think. He read “Comus” and was astounded by its silli­ness. He read through “Lycidas,” “Sam­son Agonistes,” and “Il Penseroso” ­stilted and rather prissy in parts, he thought. He fared better with “Paradise Lost” and, like many before him, pre­ferred Satan’s party to God’s. He, Beard, that is, memorized passages that ap­peared to him intelligent and especially sonorous. He read a biography, and four essays that he had been told were piv­otal. The reading took him one long week. He came close to being thrown out of an antiquarian bookshop in the Turl when he casually asked for a first edition of “Paradise Lost.” He tracked down a kindly tutor who knew about buying old books and confided to him that he wanted to impress a girl with a certain kind of present, and was directed to a bookshop in Covent Garden where he spent half a term’s money on an eigh­teenth-century edition of “Areopagit­ica.” When he speed-read it on the train back to Oxford, one of the pages cracked in two. He repaired it with Sellotape. Then, naturally enough, he bumped into her again, this time by the gates of her college, where he had been waiting for two and a half-hours. He asked if he could at least walk with her across the Parks. She didn’t say no. She was wearing an Army-surplus greatcoat, over a yellow cardigan, and a black pleated skirt and patent-leather shoes with strange silver buckles. She was even more beautiful than he had thought. As they went along he politely inquired about her work, and she explained, as though to a village idiot, that she was writing about Milton, a well­ known English poet of the seventeenth century. He asked her to be more precise about her essay. She was. He ventured an informed opinion. Surprised, she spoke at greater length. To elucidate some point of hers, he quoted the lines “from morn / To noon he fell,” and she breathily completed them: “from noon to dewy eve.” Making sure to keep his tone tentative, he spoke of Milton’s childhood, and then of the Civil War. There were things she did not know and was interested to learn. She knew lit­tle of the poet’s life, and, amazingly, it seemed that it was not part of her studies, to consider the circumstances of his times. Beard steered her back onto familiar ground. They quoted more of their favor­ite lines. He asked her which Milton scholars she had read. He had read some of them, too, and gently proved it. He had glanced over a bibliography, and his con­versation far outran his reading. She dis­liked “Comus” even more than he did, so he ventured a mild defense and allowed himself to be demolished.

Then he spoke of “Areopagitica” and its relevance to modern politics. At this she stopped on the path and asked significantly what a scientist was doing, knowing so much about Milton, and he thought he had been rumbled. He pre­tended to be just a little insulted. All knowledge interested him, he said; the demarcations between subjects were mere conveniences or historical accidents or the inertia of tradition. To illustrate his point, he drew on tidbits that he had picked up from his anthropologist and zoologist friends. With a first touch of warmth in her voice, she began to ask him questions about himself, though she did not care to hear about physics. And where was he from? Essex, he said. But so was she! From Chingford! That was his lucky break, and he seized his chance. He asked her to dinner. She said yes.

He was to count that misty, sunny November afternoon, along the Cherwell river by the Rainbow Bridge, as the point at which the first of his marriages began. Three days later he took her to dinner at the Randolph Hotel, by which time he had completed another whole day of Mil­ton. It was already clear that his own spe­cial study would be the physics of light, and he was naturally drawn to the poem of that name, and learned its last dozen lines by heart. Over the second bottle of wine, he talked to her of its pathos, a blind man lamenting what he would never see, then celebrating the redeeming power of the imagination. Over the starched table­cloth, wineglass in hand, he recited it to her, ending, “thou Celestial light / Shine inward, and the mind through all her powers / Irradiate, there plant eyes, all mist from thence / Purge and disperse, that I may see and tell / Of things invisi­ble to mortal sight.” At these lines he saw the tears well in Maisie’s eyes, and reached under his chair to produce his gift, “Are­opagitica,” bound in calf leather in 1738. She was stunned. A week later, illicitly in her room, to the sound of “Sgt. Pepper’s” playing on the Dansette record-player he had repaired for her that afternoon with smoking soldering iron, they were lovers at last. The term “dirty girl,” with its sug­gestion that she was general property, was now obnoxious to him. Still, she was far bolder and wilder, more experimental and generous in lovemaking, than any girl he had known. She also cooked a fine steak-­and-kidney pie. He decided he was in love.

Going after Maisie was a relentless, highly organized pursuit, and it gave him great satisfaction, and it was a turning point in his development, for he knew that no third-year arts person, however bright, could have passed himself off, after a week’s study, among the undergraduate mathematicians and physicists who were Beard’s colleagues. The traffic was one way. His Milton week made him suspect a monstrous bluff. The reading was a slog, but he encountered nothing that could re­motely be construed as an intellectual challenge, nothing on the scale of difficulty he encountered daily in his course. That very week of the Randolph dinner, he had studied the Ricci scalar and finally under­stood its use in general relativity. At least, he thought he could grasp these extraor­dinary equations. The theory was no lon­ger an abstraction; it was sensual. He could feel the way the seamless fabric of space-time might be warped by matter, and how this fabric influenced the move­ment of objects, how gravity was conjured by its curvature. He could spend half an hour staring at the handful of terms and subscripts of the crux of the field equa­tions and understand why Einstein him­self had spoken of its “incomparable beauty,” and why Max Born had said that it was “the greatest feat of human think­ing about nature.”

This understanding was the mental equivalent of lifting very heavy weights­ – not possible at first attempt. He and his lot were at lectures and lab work nine till five every day, attempting to grasp some of the hardest things ever thought. The arts people fell out of bed at midday for their two tutorials a week. He suspected that there was nothing they talked about at those meetings that anyone with half a brain could fail to understand. He had read four of the best essays on Milton. He knew. And yet they passed them­selves off as his superiors, these lie-abeds, and he had let them intimidate him. No longer. From the moment he won Maisie, he was intellectually free.

Many years later, Beard told this story and his conclusions to an English profes­sor in Hong Kong, who said, “But, Mi­chael, you’ve missed the point. If you had seduced ninety girls with ninety poets, one a week in a course of three academic years, and remembered them all at the end-the poets, I mean-and synthe­sized your reading into some kind of aes­thetic overview, then you would have earned yourself a degree in English liter­ature. But don’t pretend that it’s easy.”

But it seemed so at the time, and he was far happier during his final year, and so was Maisie. She persuaded him to grow his hair, to wear jeans instead of flannels, and to stop repairing things. It wasn’t cool. And they became cool, even though they were both rather short. He gave up Park Town and found a tiny flat in Jericho, where they set up together. Her friends, all literature and history stu­dents, became his. They were wittier than his other friends, and lazier, of course, and had a developed sense of pleasure, as though they felt they were owed. He cultivated new opinions–on the distribution of wealth, Vietnam, the events in Paris, the coming revolution, and LSD, which he declared to be im­portant, though he refused to take it. When he heard himself sounding off, he was not at all convinced, and was amazed that no one took him for a fraud. He tried pot and disliked it intensely for the way it interfered with his memory. De­spite the usual parties, with howling music and terrible wine in sodden paper cups, he and Maisie never stopped work­ing. Summer came, and finals, and then, to their stupid surprise, it was all over and everyone dispersed.

They both got firsts. Beard was offered the place he wanted at the University of Sussex, to do a Ph.D. They went to Brigh­ton together and found a fine place to move into in September, an old rectory in an outlying village on the Sussex Downs. The rent was beyond them and so, before returning to Oxford, they agreed to share with a couple studying theology, who had newborn identical twins. The Chingford newspaper ran a story about the local working-class girl who had “soared to the heights,” and it was from these heights, and to hold together their disintegrating milieu, that they decided to get married­ not because it was the conventional thing to do but precisely because it was the op­posite, it was exotic, it was hilarious and camp and harmlessly old-fashioned, like the tasselled military uniforms the Beatles wore in promotional pictures for their sensational LP. For that reason, the cou­ple did not invite or even inform their par­ents. They were married in the Oxford registry office, and got drunk on Port Meadow with a handful of friends who came for the day. The new age dawned, the arrogant, shameless, spoiled genera­tion turned its back on the fathers who had fought the war, dismissing them for their short hair and tidy ways and their indifference to rock and roll. Lieutenant Colonel (retired) Henry Beard D.S.O., living alone in the old house at Cold Nor­ton, did not learn of his son’s marriage until after the divorce.

The name of the married theology stu­dents was Gibson, Charlie and Amanda, and they were devout and intel­lectual, against the fashion of the time, and studied at an institute in Lewes. Their god, by way of mysterious love, or an urge to punish, had conferred on them two ba­bies of a giant size and type who would easily have snatched the prize from Beard in ’47, twins who never slept and rarely ceased their identical piercing wails, who set each other off if they ever failed to start up in step, and who jointly propelled a mi­asma through the elegant house, as pene­trative as a curry on the stove, a prawn vin­daloo, but rank like sea swamp, as though they were confined for reasons of religion to a diet of guano and mussels.

Young Beard, working in the bed­room on the early calculations that would lead him to his life’s work – his life’s free ride-stuffed wads of blotting paper in his ears and kept the windows open, even in midwinter. When he went downstairs to make himself coffee, he would en­counter the couple in the kitchen, in some aspect of their private hell, dark­-eyed and irritable from lack of sleep and mutual loathing, as they divvied up their awful tasks, which included prayer and meditation. The generous hallway and living spaces of the Georgian rectory were rendered charmless by the hundred protruding metal and plastic tools and devices of modem child care. Neither adult nor infant Gibsons expressed any pleasure in their own or one another’s ex­istence. Why would they? Beard pri­vately swore to himself that he would never become a father.

And Maisie? She changed her mind about a doctorate on Aphra Behn; she turned down a job in the university library and signed on instead for social security benefits. In another century she would have been considered a woman of leisure, but in the twentieth she was “active.” She read up on social theory, at­tended a group run by a collective of Californian women, and started up a “workshop” herself, a new concept at the time, and though, in conventional terms, she no longer soared, her consciousness was raised, and within a short time she confronted the blatant fact of patriarchy and her husband’s role in a network of oppression that extended from the insti­tutions that sustained him as a man, even though he could not acknowledge the fact, to the nuances of his small talk.

It was, as she said at the time, like stepping through a mirror. Everything looked different, and it was no longer possible to be innocently content, not for her, and, therefore, not for him. Certain matters were settled after serious discus­sion. He was too much of a rationalist to think of many good reasons that he should not help out around the house. He believed that it bored him more than it did her, but he did not say so. And washing a few dishes was the least of it. There were profoundly entrenched atti­tudes that he needed to examine and change, there were unconscious assump­tions of his own “centrality,” his alien­ation from his own feelings, his failure to listen, to hear, really hear what she was saying, and to understand how the sys­tem that worked in his favor in both triv­ial and important ways always worked against her. One example was this: he could go to the village pub for a pleasant pint on his own, while she could not do so without being stared at by the locals and made to feel like a whore. There was his unexamined belief in the importance of his work, in his objectivity, and in ra­tionality itself He failed to grasp that knowing himself was a vital undertaking. There were other ways of knowing the world, women’s ways, which he treated dismissively. Though he pretended not to be, he was squeamish about her men­strual blood, which was an insult to the core of her womanhood. Their lovemak­ing, blindly enacting postures of dominance and submission, was an imitation of rape and was fundamentally corrupt.

Months passed, and many evening sessions, during which Beard mostly lis­tened and, in the pauses, thought about work. During that period, he-was think­ing a good deal about photons, from a radically different angle. Then, one night, he and Maisie were woken, by the twins as usual, and lay side by side on their backs in the dark while she broke the news that she was leaving him. She had thought this through and did not want an argument. There was a commune forming in the sodden hills of mid-Wales and she in­tended to join it and did not think she would ever return. She knew, in ways that he could never understand, that this must be her course now. There were issues of her self-realization, her past, and her identity as a woman that she felt bound to follow through. It was her duty. At this point, Beard felt himself overtaken by a powerful and unfamiliar emotion that tightened his throat and forced from his chest a sob that he was powerless to con­tain. It was a sound that surely all the Gib­sons heard through the wall. It could eas­ily have been confused with a shout. What he experienced was a compound of joy and relief, followed by a floating, expan­sive sensation of lightness, as if he were about to drift free of the sheets and bump against the ceiling. Suddenly, it was all be­fore him, the prospect of freedom, of working whenever he wanted, of inviting home some of the women he had seen on the Farmer campus, lolling on the steps outside the library, of returning to his un­examined self and being guiltlessly shot of Maisie. All this caused a tear of gratitude to roll down his cheek. He also felt fierce impatience for her to be gone. It crossed his mind to offer to drive her to the sta­tion now, but there were no trains from Lewes at 3 A.M., and she had not packed. Hearing his sob, she reached for the bed­side light and, leaning over to look into his face, saw the dampness around his eyes. Firmly and deliberately she whispered, “I will not be blackmailed, Michael. I will not, repeat not, be emotionally manipu­lated by you into staying.”

Was ever a marriage dissolved so pain­lessly? Within a week she had left for the hill farm in Powys. In the course of a year they exchanged a couple of postcards. Then one came from an ashram in India, where she remained for three years and from where she sent one day her cheery acceptance of a divorce, all papers duly signed. He did not see her until his twenty ­sixth birthday, at which she appeared with a shaved head and a jewel in her nose. Many years later, he spoke at her funeral. Perhaps it was the ease of their parting in the old rectory that made him so incau­tious about marrying again, and again.


Ян МакЭван


Никто бы и не удивился, узнав, что Майкл Берд был единственным ребенком в семье, да он и сам первым признался бы в отсутствии у него братских чувств. Анджела, его мать, худосочная красотка, просто обожала Майкла, и центром этого обожания было кормление. Она кормила сына из бутылочки со всей страстью, отвергавшей разумные потребности малыша. Еще за сорок лет до того, как он получил Нобелевскую премию по физике, Майкл уже был первым в соревнованиях новорожденных Коулд Нортон в своей группе, включавшей младенцев в возрасте до шести месяцев. В эти тяжелые послевоенные годы идеалом младенческой красоты считался упитанный бутуз с набегающими друг на друга подбородками а-ля Черчилль, что подогревалось мечтами об отмене карточек и будущем изобилии. Малыши выставлялись и оценивались, словно фаршированные кабачки на выставке, и в 1947 году пятимесячный жизнерадостный пузотер Майкл оставил всех остальных далеко позади. А вообще, для деревенского зевак на празднике необычным было уже то, что женщина среднего сословия, жена биржевого маклера, оставила свои домашние пироги и приправы и выставила своего малыша на эту ярмарку тщеславия. Наверное, она была уверена в его победе точно также, как и тогда, когда она заявляла, что стипендия в Оксфорде ему была гарантирована. И много позже, уже взрослому, и до конца своей жизни она готовила ему с той же истовостью, с которой впихивала в младенчестве бутылочку с молоком. И, уже больная, в середине шестидесятых, неслась в кулинарию Кордон Блю, чтобы накормить случайно заскочившего сына чем-нибудь вкусненьким. Ее муж Генри был пожирателем мяса, признавал, разве что, пару овощей и ненавидел чеснок и запах оливкового масла. Еще в ранние годы своего замужества, по причинам, которые так и остались ее тайной, Анджела лишила его своей любви. Она жила только для своего сына, и ее идеал с годами не потускнел: толстяк, неустанно добивающийся расположения красивых женщин с хорошими поварскими задатками.  

Генри Берд был худощавым мужчиной с вислыми усами и зачесанными назад каштановыми волосами, Его темные костюмы и твидовые пиджаки, казалось, были ему велики, особенно в воротниках. Он достаточно хорошо обеспечивал свою маленькую семью и, что было характерно для его времени, любил своего сына суровой любовью, не допускавшей с ним практически никакого физического контакта. Хотя он никогда не обнимал Майкла и очень редко трепал его по плечу, он покупал ему «правильные» подарки – наборы конструктора Меккано и химические наборы, радио конструкторы, энциклопедии, модели аэропланов, книги по военной истории и геологии и книги о жизни замечательных людей. Он провел долгие годы на войне, которую он начал младшим офицером в пехоте в сражениях при Дюнкерке, в Северной Африке и на Сицилии, а закончил подполковником, высадившись в Нормандии, за которую он получил медаль. Он вошел в концентрационный лагерь Белсен через неделю после его освобождения и прослужил в Берлине восемь месяцев после окончания войны. Как и большинство мужчин его поколения, он не любил рассказывать о своем военном прошлом и ценил обыденность послевоенной жизни, ее безмятежную рутину, опрятность, растущее материальное довольство и, наконец, отсутствие всепоглощающего чувства опасности. Того чувства, в отсутствии которого, как оказалось впоследствии, задохнулось поколение, появившееся на свет в первые послевоенные годы.

В 1952 году, когда Майклу исполнилось пять лет, сорокалетний Генри оставил работу в торговом банке в Сити и вернулся к своей первой любви – юридической практике, став партнером в старой фирме около Челмсфорда, где и прослужил до выхода на пенсию. Свое мгновенное освобождение от ежедневных поездок на Ливерпуль стрит он отметил покупкой подержанного Роллс Ройса «Голубое облако». Эта бледно-голубая машина прослужила ему тридцать три года, до самой его смерти. С высоты своего возраста, хотя и с некоторым доставшимся ему задним числом чувством вины, его сын оценил этот щедрый жест. Жизнь стряпчего в маленьком городке, заполненная делами о правах на недвижимость и наследование поселили в душе Генри Берда еще большее чувство безмятежности. По выходным он по большей части ухаживал за своими розами и машиной или играл в гольф с друзьями по Ротари клубу. Он безучастно принял свой лишенный любви брак как цену, которую необходимо было заплатить за все преимущества такой жизни.

Именно в это время Анджела Берд начала свои любовные похождения, которые продолжались более одиннадцати лет, Юный Майкл не замечал в доме каких-то проявлений враждебности или молчаливого напряжения, однако, в то время он вообще страдал отсутствием наблюдательности и чувствительности и часто после школы проводил время в своей комнате, собирая, читая, клея, а позже почти все время разглядывая порнографические журналы и мастурбируя. Потом появились девочки.  В свои семнадцать лет он также не заметил, как опустошенная мать вернулась в лоно брака, и узнал о ее похождениях только когда она, в свои неполных шестьдесят, умирала от рака груди. Она словно хотела заслужить прощения за его порушенное детство. В то время он уже оканчивал второй курс Оксфорда, и его голова была забита математикой и подружками, физикой и выпивками, и сначала он даже не понял того, что она ему рассказывала. Она полулежала на подушках в отдельной палате на девятнадцатом этаже многоэтажной больницы с видом на промышленный пейзаж болотистых низин острова Канвей и южного берега Темзы. Его мать напрасно теперь перед ним извинялась. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понять ее обиду, и просто обязан был ей сказать, что все видел. Это могло также означать для нее, что он и представить себе не мог женщину старше тридцати, занимающуюся любовью. Сжимая ее руку в своей и как бы передавая ей свои теплые чувства, он сказал, что ей незачем просить прощенья.

До него дошло то, что говорила ему мать, и каковы, на самом деле, были ее «достижения» только после того, как он добрался до дому, выпил с отцом три рюмки скотча, а затем отправился в свою старую комнату и в одежде повалился на кровать. Семнадцать любовников за одиннадцать лет. Подполковник Берд испытал все наслаждения и опасности, которые он смог перенести, в возрасте тридцати трех лет. Анджеле нужны были свои испытания. Ее любовники заменили ей Роммеля, высадку в Нормандии и Берлин. Без них, как она поведала Майклу со своих подушек, она бы возненавидела себя или даже сошла с ума. И все равно она возненавидела себя за то, что, по ее мнению, сделала своему единственному ребенку. На следующей день в больнице, когда ее потная рука опять покоилась в  его руке, он сказал ей, что его детство было таким счастливым и беззаботным, каким только можно вообразить, и что он никогда не чувствовал себя заброшенным, нелюбимым или недокормленным. И еще, что гордится ее, как он сказал, вкусом к жизни и надеется, что унаследовал от нее этот вкус.  В первый раз в своей жизни он произнес речь, и эти три четверти правды были его лучшими сказанными до сих пор словами. Через шесть недель его мать умерла. Естественно, что ее любовная жизнь никогда им с отцом не обсуждалась. Однако, и многие годы спустя, проезжая через Челмсфорд или окружающие его деревни, он ловил себя на мысли о том, что вот тот ковыляющий вдоль дороги или тяжело опускающийся на скамью около автобусной остановки старикан вполне мог быть одним из тех семнадцати.

По тогдашним меркам Майкл, прибывший на учебу в Оксфорд, был уже вполне самостоятельным парнем. Он уже успел переспать с двумя девицами, у него была своя машина – Моррис Майнор с разделенным лобовым стеклом, которую он держал в гараже на Коули Роуд, и содержание, назначенное ему отцом, далеко превышало карманные деньги других мальчиков из средних школ. Он был умным, общительным, самоуверенным малым и не только не терялся в компании ребят, поступивших в Оксфорд из престижных школ, но и сохранял в отношении их некоторую презрительную насмешливость. В общем, он принадлежал к тому типу людей, которые приводили других в ярость, но без которых совершенно нельзя было обойтись, и которые всегда оказывались впереди любой очереди за билетами на любые мало-мальски значимые события в Лондоне, Люди  такого типа, оказываясь на новом месте, буквально за считанные минуты знакомятся со всеми важными персонами и отлично знают, как «срезать угол» на местности и в обществе. Он выглядел гораздо старше своих восемнадцати и слыл аккуратным и организованным трудягой, строившим свою жизнь по настольному календарю. Кроме того, он понимал в ремонте радиоприемников и проигрывателей, держал в своей комнате паяльник и поэтому, что называется, был нарасхват. Он никогда не просил за свои услуги денег, разве что взаимные услуги, что он научился получать с изящной легкостью.

Буквально через несколько недель после начала учебы он уже обзавелся подружкой – девчонкой «по этому делу» из оксфордской средней школы по имени Сюзан Доти. Другие студенты с математического и физического факультета были просто тюфяками, и за пределами лабораторий и классных комнат Берд их сторонился, также как и эстетствующих выпендрежников, забивавших его своими литературными первоисточниками, которых он не понимал. Им он предпочитал общество инженеров, допустившие его на свои семинары, географов, зоологов, антропологов, особенно тех, кто уже побывал на практике в отдаленных местах. Берд знал многих, но близких друзей у него не было. Популярностью он не обладал, но его хорошо знали, о нем судачили, он был полезен людям, которые в глубине души презирали его.

В конце второго курса, когда он пытался примириться с мыслью, что его мать скоро умрет, Берд услышал от кого-то в пабе о «дрянной девчонке» из колледжа Леди Маргарет Холл по имени Мэйзи Фармер. Впрочем, категория девчонок «по этому делу» одобрялась как категория, хорошо установленной клинической достоверности. В этой связи ее буколическое имя сильно его заинтриговало. Иногда она виделась ему рослой девушкой, забрызганной навозом, стоящей на фоне трактора. Он окончил курс и отправился на каникулы домой, его мать умерла, и он провел все лето дома, который он делил со своим отцом, в грусти, тоске и каком-то оцепенении и молчаливой пустоте. Он до этого никогда не открывал отцу свои чувства, а сейчас не мог даже подобрать для них нужных слов. Однажды он увидел из дома своего отца в глубине сада, который слишком внимательно разглядывал розы, и был смущен, нет, скорее потрясен, когда понял по дрожанию его плеч, что отец плачет. Ему и в голову не пришло подойти к отцу. Это было просто невозможно – он знал о любовниках своей матери и сомневался в том, что об этом знал его отец.

В сентябре он вернулся в Оксфорд и поселился в комнате на третьем этаже обшарпанного викторианского дома с садом. Каждый день по дороге к физическому корпусу он проходил мимо ворот колледжа «дрянной девчонки» по узкой дорожке, которая вела к университетским паркам. Однажды утром, повинуясь какому-то внутреннему чувству, он зашел в общежитие и поинтересовался у кастелянши, действительно ли у них живет студентка по имени Мэйзи Фармер.   Позже, на этой же неделе он узнал, что она училась на третьем курсе по специальности «английский язык и литература», но не позволил этому открытию отвлечь себя своих ежедневных дел. Пару дней он, однако, вспоминал о ней, затем работа и другие заботы взяли верх, и он опять забыл ее, пока в конце октября его приятель не познакомил его с ней и ее подругой на ступеньках природоведческого музея.

Она оказалась не такой, какой он себе ее представлял, и это открытие его расстроило, – небольшого роста, хрупкая, очень хорошенькая, с темными глазами и слегка проведенными бровями. Ее музыкальный голос звучал с несколько странным акцентом – своеобразным оттенком кокни, что в то время было необычно для студентки университета. Когда, отвечая на ее вопрос, он назвал свою специальность, ее лицо приняло отсутствующее выражение, и она вскоре удалилась со своей подругой. Два дня спустя он случайно столкнулся с ней и пригласил ее выпить что-нибудь вместе. Он не успел еще закончить свое предложение, как услышал в ответ решительное «нет».  Берд удивился – это был действительно удар по его самоуверенности. А кто, собственно, перед ней оказался?  Плотный малый с бухгалтерской внешностью и серьезной тщательностью в манерах, в галстуке (это в 1967-то году!), коротко постриженный, с пробором и (что за деталь!) с ручкой в боковом кармане пиджака. И к тому же он изучал естественные науки, что уже совсем было не для дураков. Она вежливо попрощалась и пошла в свою сторону, но Берд, пристроившись за ней, спросил, свободна ли она завтра или послезавтра, или на выходные. Нет, нет и нет. Тогда ему пришло в голову: «А как насчет когда-нибудь?», на что она благосклонно улыбнулась, искренне заинтригованная его настойчивостью и, казалось, готова была изменить свое решение.  Но вслух ответила: «А как насчет никогда? Так годится?».  На что он ответил: «Я не свободен». А она снова рассмеялась, легонько толкнула его в лацкан пиджака детским кулачком и удалилась, оставив его под впечатлением, что у него еще есть шанс, что у нее есть чувство юмора и что она, вероятно, просто была не в настроении.  

Он не успокоился, напротив, стал собирать о ней сведения и узнал у кого-то, что она особенно интересуется Джоном Мильтоном. Ему не составило труда выяснить, в каком веке жил этот джентльмен. Студент-третьекурсник факультета литературы из его колледжа в ответ на его услугу (в виде билетов на  рок группу «Крим») прочел ему часовую лекцию о Мильтоне, а также дал совет о том, что следует прочесть и над чем подумать. Берд прочел поэму «Комус» и был поражен ее легкомыслием, а затем «Люсидас», «Самсон-борец» и «Задумчивый» (которую он нашел местами высокопарной и чопорной). Лучшее впечатление произвела на него поэма «Потерянный рай», и он, как многие до него, был более очарован не Богом, а Сатаной. Он выучил наизусть отрывки из поэм, которые показались ему разумными и особенно благозвучными. Он изучил биографию Мильтона и четыре эссе, которые, как ему сказали, были наиболее важны для понимания творчества поэта – на это у него ушла целая неделя. Его чуть не выгнали из магазина антикварных книг на Терл Стрит, когда он невинно поинтересовался о наличии первого издания «Потерянного рая». Тогда он нашел консультанта, помогавшего в вопросах приобретения старых книг, и признался ему, что хотел бы поразить девушку определенным подарком. Консультант порекомендовал ему обратиться в книжный магазин в Ковент Гардене, где Берд потратил сумму, которую ему обычно хватало на полсеместра, на издание «Ареопагитики» восемнадцатого века. Он буквально проглотил поэму в поезде на обратном пути в Оксфорд и в спешке даже порвал одну из страниц (которую затем заклеил липкой лентой). А затем, естественно случайно (прождав два с половиной часа), опять столкнулся с Мэйзи, на этот раз у входа в ворот в колледж и попросил хотя бы позволить проводить ее через парк. Она не сказала «нет». На ней поверх желтой вязаной кофты и черной плиссированной юбки была шинель армейского покроя. На ногах у нее были туфли из лакированной кожи со странными серебряными застежками. В этот раз она показалась ему еще более красивой, чем он себе представлял. Пока они шли через парк он вежливо осведомился у нее, над чем она работает, и она объяснила ему, словно деревенскому дурачку, что пишет эссе о Мильтоне, известном английском поэте семнадцатого века. Он попросил рассказать об этом поподробнее, и, выслушав ее, представил на ее суд свое «просвещенное» мнение. Удивленная, она продолжила свои объяснения в гораздо больших подробностях. В целях истолкования некоторых ее спорных аргументов он начал цитировать «с утра и до полудня в муках был» и она почти шепотом закончила «потом с полудня и до влажного заката». Изобразив неуверенность, он стал рассказывать о том, что ему было известно о детстве поэта, а затем о Гражданской войне. Некоторых подробностей она не знала, и ей было интересно его слушать. Она вообще плохо знала биографию Мильтона, и, что удивительно, это  не было предметом ее изучения, хотя, конечно же, помогло бы в понимании творчества поэта. Берд вернул ее к знакомой теме, и они наперебой читали отрывки из поэм. Он спросил ее, каких исследователей творчества Мильтона она читала. Получив ответ, он заметил, что также читал некоторых из них и тактично это доказал. Он проглядел библиографию поэта, но в разговоре с ней пошел значительно дальше прочитанного. «Комус» ей не понравился даже больше, чем ему самому, и поэтому он сделал попытку его защитить и позволил ей полностью опрокинуть свои доводы.

Затем он перешел к «Ареопагитике» и ее влиянию на современную политику. И тогда она остановилась и со значением спросила, зачем понадобилось физику столько знать о Мильтоне. Он внутренне напрягся – неужели она видит его насквозь? –  притворился немного обиженным и ответил, что его интересует любое знание. Разделение знания на специальные области  – не более чем удобство, историческая случайность, а может и вовсе инерция или традиция. Для подтверждения своей аргументации он двинул вперед «фишки», полученные от своих друзей – антрополога и зоолога. Тут ее голос потеплел, и она стала задавать ему вопросы личного характера, а вот физика ее не интересовала совершенно.

– Так откуда ты родом?

– Из Эссекса.

– А ты откуда?

– И я из Эссекса. Чингфорд.

Эта была просто удача! Тут уж он не упустил случая, пригласив ее на ужин. И она согласилась.

Итак, его первый брак начался в тот ясный, сырой ноябрьский полдень около моста Рейнбоу через реку Червелл. Через три дня он пригласил ее на ужин в отеле Рэндольф, к которому он подготовился, посвятив еще одни сутки Мильтону. Ему уже было ясно тогда, что темой  его собственного исследования будет физика света, и, естественно, что его привлекла поэма с тем же названием, первые строки которой он выучил наизусть. За второй бутылкой вина он рассуждал о пафосе поэмы – слепец, скорбящий о том, что ему никогда не увидеть свет, и воспевающий искупляющую силу воображения. За столом, покрытом хрустящей скатертью, с бокалом вина в руке он декламировал ей поэму:

О, ты, в свечении божественных светил,

Сияньем обращая внутрь

Могущественный ум.

Так изгоняй пред нашими очами

Тумана зыбкое дрожанье,

Что б мог я зреть и ведать естества,

Неведомые смертному виденью.

На ее глаза навернулись слезы. И в этот момент он вытащил из-за своего стула Ареопагитику 1738 года издания в телячьем переплете. Она была потрясена. Неделей спустя, допущенный в ее комнату в общежитии, под пластинку Сержанта Пеппера на проигрывателе, который починил ей в тот же день своим паяльником, он наконец сломил ее сопротивление. Кличка «дрянная девчонка», подразумевавшая, что ее обладательница является общей собственностью, стала ему с этих пор ненавистна. И все же, в любви она была гораздо более умелой, необузданной и щедрой, чем все девчонки, которых он знал до этого. А еще она умела готовить восхитительный пирог с почками. В общем, он понял, что влюбился.

Завоевание Мейзи напоминало упорную, тщательно организованную погоню. Эта погоня доставляла ему безумное наслаждение и стала поворотным пунктом в его становлении. Теперь он был уверен, что после этой недели занятий он был уже не чета его сокурсникам – математикам и физикам, и ни один студент-гуманитарий третьего курса, каким бы способным он ни был, уже не смог бы с ним сравниться. С этого момента движение стало односторонним. Эта мильтоновская неделя открыла ему глаза на чудовищную истину. Чтение было утомительным, но он не испытал чувство, даже отдаленно похожее на напряженную работу мозга, что по сложности было сравнимо с его собственными ежедневными занятиями. На той же неделе он изучал скалярные связи Риччи и, наконец, понял их значение в общей теории относительности. Наконец, эти исключительные связи открылись его пониманию, Теория перестала быть абстракцией и стала осязаемой. Теперь он мог ощущать, как неразрывная ткань пространства-времени могла изгибаться веществом, и как эта ткань влияла на движение тел, как искривление пространства манипулировало силой тяготения. Он мог минут тридцать вглядываться в несколько понятий и символов, составлявших суть уравнений, и понимал, почему сам Эйнштейн называл их «несравнимой красотой», а Макс Борн говорил, что они – «великое искусство человеческого осознания природы».        

Это осознание было умственным эквивалентом поднятия тяжестей – невозможность взятия веса с первого раза. Он и его однокурсники каждый день проводили время с девяти до пяти на лекциях и в лабораториях, пытаясь осилить наиболее трудные для понимания постулаты. Гуманитарии вставали с постели к полудню, чтобы посетить не более двух семинаров в день. Он подозревал, что на этих семинарах они говорили о том, что мог бы понять и придурок с половиной мозга. Он прочел четыре лучших эссе о Мильтоне. Он знал. И все же из этих лежебок так и перло превосходство, и он позволял им тюкать себя. Все, хватит! Вместе с Мейзи он завоевал интеллектуальную свободу.

Много лет спустя Берд рассказал о том, что с ним произошло и о том, какие он из этого сделал выводы, профессору с кафедры английского языка в Гонконге. Тот ответил ему:

– Майкл, да ты же ничего не понял. Если бы ты соблазнил девять десятков девиц девятью десятками поэм, по одной в неделю в течение трех курсов, и всех их при этом запомнил – я имею в виду поэтов, – а затем создал из этих поэм своего рода эстетическое эссе, это было бы эквивалентно получению степени в области английской литературы. Но не думай, что это было бы легко.

И все же, как тогда казалось, в тот последний год их учебы они с Мейзи были неизмеримо счастливее. Она уговорила его отрастить волосы, перейти с фланелевых брюк на джинсы и перестать заниматься исправлениями. Ему это не нравилось. И, хотя они оба были, что называется, в порядке, с деньгами у них было туго. Они отказались от квартиры в Парк Тауне и устроились в крохотной студии в Иерихоне. Ее друзья, все студенты – филологи и историки, стали и его приятелями. Они были остроумнее его старых друзей, хотя, конечно, и ленивее, сильно развитыми эпикурейскими замашками, хотя и считали всех обязанными себе. Они привили ему новые взгляды – на богатых и бедных, Вьетнам, студенческие волнения в Париже, наступающую революцию и ЛСД (который он объявил прикольной штукой, но пробовать, однако, отказывался). Когда он начинал ораторствовать, это звучало неубедительно, однако, к его удивлению, никто его при этом за ментора не принимал.  Он попробовал травку, которая ему сильно не понравилась, поскольку не лучшим образом сказывалась на памяти. Несмотря на постоянные вечеринки, сильно сдобренные ревущей музыкой и ужасным вином в опухших бумажных стаканчиках, они с Мейзи никогда не прекращали работать. Пришло лето, а с ним и выпускные экзамены, а затем, к глуповатому изумлению, учебе, а с ней и их вечеринкам пришел конец.

Они оба закончили колледж лучшими на своем курсе. Берду предложили место в аспирантуре Университета Суссекса. Они вместе поехали в Брайтон и нашли прекрасное место для переезда в сентябре – дом приходского священника в отдаленной деревне, затерянной в холмах Суссекса. Однако, одним им снимать такой дом было не под силу, и они разделили его с супружеской парой студентов-теологов с новорожденными близнецами. В газете Чинфорда вышла статья о девушке из рабочей семьи, которая «достигла самых вершин». И вот, достигнув этих вершин, стремясь удержать вместе кусочки своей стремительно разваливающегося мирка, они решили пожениться. Не потому что так требовалось, наоборот, это было экзотично, экстравагантно, ну прямо как в кино. И к тому же по-старомодному невинно вроде клеевой военной униформы Битлов в клипах, приуроченных к выпуску их потрясающего диска. По этой причине новобрачные не пригласили на свадьбу и даже не уведомили о своем браке родителей. Они расписались в загсе Оксфорда, а затем напились с друзьями в ресторанчике Порт Медоу.  Наступал новый век –   высокомерное, бесстыдное, развращенное поколение отворачивалось от своих отцов, сражавшихся на войне, отвергая их короткие прически, опрятную одежду и безразличие к рок-н-роллу.  Генри Берд, подполковник в отставке, кавалер ордена «За боевые заслуги», одиноко доживавший свои дни в доме на окраине Коулд Нортона, узнал о женитьбе собственного сына только после его развода.

Супружескую пару звали Чарли и Аманда Гибсон, они были очень благочестивы и интеллектуальны (что совершенно не соответствовало моде того времени) и учились в институте Льюиса. Их господь неисповедимыми путями любви или, наоборот, страстным желанием наказать их, даровал им двух малышей огромного размера и сложения, который легко позволил бы им переиграть Берда в соревновании 1947 года. Эти близнецы никогда не спали и практически всегда пронзительно орали одинаковыми голосами. Причем, когда начинал орать один из них, второй обязательно присоединялся к нему. И они уже хором наполняли элегантный дом воем, напоминавшим скрежет металлической щетки по чугунной плите, и запахом креветочного блюда под невыносимо острым соусом или мангрового болота, хотя по религиозным соображениям их держали на диете из гуано и моллюсков.

Молодой Берд, занимавшийся в спальне начальным этапом расчетов, которые станут делом всей его жизни (его халявной жизни) – вынужден был сидеть с затычками из промокашек в ушах с открытыми окнами даже в разгар зимы. Спускаясь на кухню, чтобы сварить себе кофе, он сталкивался там с парой, находящейся в ими же созданном аду, с тенями под глазами и бурлящим раздражением от бессонной ночи и взаимного отвращения от дележки своих ужасных обязанностей, включавших молитву и медитацию. Просторные коридоры и комнаты грегорианского дома были набиты сотнями неприглядных длинных металлических и пластмассовых инструментов и приспособлений для современного ухода за детьми. Ни взрослые члены семьи Гибсонов ни их дети не выражали видимого удовольствия по поводу чьего-либо или своего собственного существования. Да и с чего? И Берд втайне поклялся самому себе, что никогда не станет отцом.       

А Мейзи? Она решила не писать диссертацию по Афра Бену, отказалась от работы в университетской библиотеке и вместо этого села на социальное пособие. В другое время это было бы признаком женского сибаритства, но в двадцатом веке считалось «продвинутостью». Она читала книги по теории социальных отношений, посещала собрания группы калифорнийских женщин и запустила свой собственный «семинар», что в то время несло в себе концептуальную новизну.  И, хотя, строго говоря, она сама уже больше не росла, росло ее самосознание, и вскоре она восстала против очевидного факта патриархата и роли своего мужа в системе угнетения, простиравшейся от институтов, на которых зиждилась его мужское эго (хотя он в этом и не признавался), до разговоров по пустякам.

Как она тогда заметила, это было словно переход в зазеркалье. Все выглядело другим, и было уже невозможно невинно наслаждаться жизнью. Как ей, так и ему. Ряд вопросов пришлось решать путем серьезных дискуссий. Он был слишком рационален, чтобы искать доводы в пользу отказа от домашних дел – он действительно считал, что эти дела надоедают ей меньше, чем ему (хотя и не сказал об этом вслух). Мытье пары тарелок было лишь малой толикой этих дискуссий. Дело было в его глубоко укоренившихся представлениях, которые ему необходимо было изучить в самом себе и попытаться изменить, включая понятие о собственной «исключительности», отчуждение от собственных чувств, его отказ слушать и слышать то, что говорила она, и понимать, что его система ценностей, состоявшая из тривиальных и важных для него вещей, всегда шла в разрез с ее системой. Например, в отличие от нее, он мог отправиться в сельский паб один, а она без него не выносила, когда ее беспардонно разглядывают местные. Она чувствовала себя при этом шлюхой. Кроме того, существовала его ничем не подтвержденная уверенность в важности его собственной работы, в его непогрешимости и самом рационализме. Он решительно отказывался понимать, что познание самого себя было жизненно важным элементом познания вообще. Другие пути познания жизни, свойственные женской природе, он просто отвергал. Хотя он старался это не показывать открыто, менструации вызывали в нем чувство брезгливости, и это чувство оскорбляло ее женское естество. Их занятия любовью в позах превосходства с его стороны и покорности с ее напоминали изнасилование и были порочны в своей основе.

Шли месяцы. Вечерами, в их разговорах Берд в основном хранил молчание и, в паузах, думал о работе. В это время он много размышлял о фотонах, пытаясь взглянуть на них под совершенно другим углом зрения. Наконец, однажды ночью, когда он и Мейзи, были, как обычно, разбужены близнецами и лежали в темноте рядом друг с другом, она объявила, что уходит от него. Она все продумала и не хотела это обсуждать. Она собиралась присоединиться к затерянной в холмах Уэльса коммуне и была уверена в том, что уже никогда не вернется. Он даже и не пытался понять ее уверенность в том, что это и будет ее жизненным путем. А еще это было для нее созиданием самой себя, своего прошлого, своего женского самосознания, которое, как она чувствовала, является ее предназначением. Берда охватило мощное незнакомое чувство, которое сдавило его горло и разорвало грудь рыданиями, которые он был не в силах подавить. Эти рыдания, которые легко можно было принять за стон, наверняка слышали Гибсоны за стеной. Он почувствовал смесь наслаждения и облегчения, за которым последовало бесконечное счастье, нарастающее ощущение невесомости. Как будто он оторвался от простыней и взмыл к потолку. Неожиданно перед ним разверзлась свобода – свобода работать, когда он захочет, свобода приглашать в дом женщин, которых он видел на кампусе колледжа Фалмер, кучковавшихся на ступеньках библиотеки, свобода возвращения к исследованию самого себя. Эта была, наконец, безгрешная свобода от Мейзи, и от ощущения этой свободы на его глаза навернулись слезы. Он даже почувствовал нетерпение как можно быстрее остаться одному, и в его голову пришла мысль предложить подвезти ее до железнодорожной станции, однако в три  часа ночи поезда не ходили, а она еще не собралась. Услышав его рыдания, она потянулась к светильнику на тумбочке, наклонилась над Майклом, и, увидев слезы в его глазах, твердо и решительно прошептала:

– Я не позволю себя шантажировать, Майкл. Я не позволю, слышишь, не позволю, манипулировать моими эмоциями и заставить меня остаться.  

Распадался ли какой-нибудь брак так безболезненно? Через неделю она уехала на ферму в Повисе. В течение года они обменялись парой открыток. Затем одна из открыток пришла из ашрама в Индии, где она пробыла три года и откуда прислала радостное согласие на развод и все должным образом подписанные бумаги. Они не встречались до того, как ее исполнилось двадцать шесть, и она явилась с бритой головой и бриллиантом в носу. Много лет спустя он произнес речь на ее похоронах. И, наверно, именно легкость их расставания в старом доме приходского священника позволила ему так беззаботно снова и снова соединять себя узами Гименея.


Нью-Йорк, декабрь 2009 г.