02 Сентября 2019

Колонка 33

В 2005 году, еще до урагана, «Катрина», кризис, вызванный безумной алчностью банков, выдвинулся в качестве цели она станет для нее самой ». Эта фраза – словно заноза в сердце надрывного рассказ «Великий эксперимент» ( Великий эксперимент ) из сборника «Найти виноватые» ( Fresh Жалобы ), первый сборник коротких рассказы писатель, автор широко известный роман «Девственницы-самоубийцы» ( Virgin Самоубийств), по сценарию которого поставлен одноименный кинофильм. И эта фраза превратилась в экзистенциальный вопрос американской жизни.




(The New Yorker, June 7, 2010)

It was debatable whether or not Madeleine had fallen in love with Leonard the first moment she’d seen him. She hadn’t even known him then, and so what she’d felt was only sexual attraction, not love. Even after they’d gone out for coffee, she couldn’t say that what she was feeling was anything more than infatuation. But ever since the night they went back to Leonard’s place after watching “Amarcord” and started fooling around, when Madeleine found that instead of being turned off by physical stuff, as she often was with boys, instead of putting up with that or trying to overlook it, she’d spent the entire night worrying that she was turning Leonard off, worrying that her body wasn’t good enough, or that her breath was bad from the Caesar salad she’d unwisely ordered at dinner; worrying, too, about having suggested they order Martinis because of the way Leonard had sarcastically said, “Sure. Martinis. Let’s pretend we’re Salinger characters”; after having had, as a consequence of all this anxiety, pretty much no sexual pleasure, despite the perfectly respectable session they’d put together, and after Leonard (like every guy) had immediately fallen asleep, leaving her to lie awake stroking his head and vaguely hoping that she wouldn’t get a yeast infection, Madeleine asked herself if the fact that she’d just spent the whole night worrying wasn’t, in fact, a surefire sign that she was falling in love. And certainly after they’d spent the next three days at Leonard’s place having sex and eating pizza, after she’d relaxed enough to be able to come once in a while and finally to stop worrying so much about having an orgasm because her hunger for Leonard was in some way satisfied by his satisfaction, after she’d allowed herself to sit naked on his gross couch and to walk to the bathroom knowing that he was staring at her (imperfect) ass, to root for food in his disgusting refrigerator, to read the brilliant half page of philosophy paper sticking up out of his typewriter, and to hear him pee with taurine force into the toilet bowl, certainly, by the end of those three days, Madeleine knew she was in love.

But that didn’t mean she had to tell anyone. Especially Leonard.

Madeleine had met Leonard in an upper-level semiotics seminar taught by a renegade from the English department. Michael Zipperstein had arrived at Brown thirty-two years earlier filled with zeal for the New Criticism. He’d inculcated the habits of close reading and biography-free interpretation into three generations of students before taking a Road to Damascus sabbatical, in Paris, in 1975, where he’d met Roland Barthes at a dinner party and been converted, over duck cassoulet, to the new faith. Now Zipperstein taught two courses in the newly created Program in Semiotic Studies: Introduction to Semiotic Theory, in the fall, and, in the spring, Semiotics 211. Hygienically bald, with a seaman’s mustacheless white beard, Zipperstein favored French fisherman’s sweaters and wide-wale corduroys. He buried people with his reading lists: in addition to all the semiotic big hitters-Derrida, Eco, Barthes- the students in Semiotics 211 had to contend with a magpie nest of reserve reading that included everything from Balzac’s “Sarrasine” to issues of Semiotext(e} to xeroxed selections from E. M. Cioran, Robert Walser, Claude Levi- Strauss, Peter Handke, and Carl Van Vechten. To get into the seminar, you had to submit to a one-on-one interview with Zipperstein during which he asked bland personal questions, such as what your favorite food or dog breed was, and made enigmatic Warholian remarks in response. This esoteric probing, along with Zipperstein’s guru’s dome and beard, gave his students a sense that they’d been spiritually vetted and were now-for two hours Wednesday afternoons, at least-part of a campus lit-crit elite.

Almost overnight it became laughable to read writers like Cheever or Updike, who wrote about the suburbia Madeleine and most of her friends had grown up in, in favor of reading the Marquis de Sade, who wrote about anally deflowering virgins in eighteenth-century France. Madeleine had become an English major for the purest and dullest of reasons: because she loved to read. The university’s “British and American Literature Course Catalogue” was, for Madeleine, what its Bergdorf equivalent was for her roommates. A course listing like “English 274: Lyly’s Euphues” excited Madeleine the way a pair of Fiorucci cowboy boots did Abby. “English 450A: Hawthorne and James” filled Madeleine with an expectation of sinful hours in bed that was not unlike the sensation Olivia got from wearing a Lycra skirt and leather blazer to Danceteria. Right up through her third year of college, Madeleine had kept wholesomely taking courses like “Victorian Fantasy: From ‘Phantastes’ to ‘The Water- Babies,’ ” but by senior year she could no longer ignore the contrast between the blinky people in her Beowulf seminar and the hipsters down the hall reading Maurice Blanchot. Going to college in the moneymaking eighties lacked a certain radicalism. Semiotics was the first thing that smacked of revolution. It drew a line; it created an elect; it was sophisticated and Continental; it dealt with provocative subjects, with torture, sadism, hermaphroditism-with sex and power.

Semiotics 211 was limited to ten students. Of those ten, eight had taken Introduction to Semiotic Theory. This was visually apparent at the first class meeting. Lounging around the seminar table, when Madeleine came into the room from the wintry weather outside, were eight people in black T-shirts and ripped black jeans. A few had razored off the necks or sleeves of their T-shirts. There was something creepy about one guy’s face-it was like a baby’s face that had hideously aged-and it took Madeleine a full minute to realize that he’d shaved off his eyebrows. Everyone in the room was so spectral-looking that Madeleine’s natural healthiness seemed suspect, like a vote for Reagan. She was relieved, therefore, when a big guy in a down jacket and snowmobile boots showed up and took the empty seat next to her. He had a cup of takeout coffee.

Zipperstein asked the students to introduce themselves and explain why they were taking the seminar. The boy without eyebrows spoke up first. “Um, let’s see. I’m finding it hard to introduce myself, actually, because the whole idea of social introductions is so encoded. Like, if I tell you that my name is Thurston and that I grew up in Greenwich, Connecticut, will you know who I am? O.K. My name’s Thurston and I’m from Greenwich, Connecticut. I’m taking this course because I read ‘Of Grarnmatology’ last summer and it blew my mind.” When it was the turn of the boy next to Madeleine, he said in a quiet voice that he was a double major (biology and philosophy) and had never taken a semiotics course before, that his parents had named him Leonard, that it had always seemed pretty handy to have a name, especially when you were being called to dinner, and that if anyone wanted to call him Leonard he would answer to it.

Leonard didn’t make another comment. During the rest of the class, he leaned back in his chair, stretching out his long legs. After he finished his coffee, he dug into his right snowmobile boot and, to Madeleine’s surprise, pulled out a tin of chewing tobacco. With two stained fingers, he placed a wad of tobacco in his cheek. For the next two hours, every minute or so, he spat, discreetly but audibly, into the cup.

It was the last semester of Madeleine’s senior year, a time when she was supposed to have some fun, and she wasn’t having any. She’d never thought of herself as hard up. Since breaking up with her last boyfriend, Barry, a student filmmaker, she’d enjoyed being unattached. It was a relief not to have to organize your weekend around what your boyfriend wanted to do. It was great to concentrate fully on academics, to spend time with your female friends, to skip shaving your legs for a week, if you wanted, and just wear pants. As far as Madeleine was concerned, she didn’t want a boyfriend. But when she found herself wondering what it would be like to kiss a guy who chewed tobacco she began to think she was fooling herself.

Looking back, Madeleine realized that her college love life had fallen short of expectations. Her freshman roommate, Jennifer Boomgaard, had rushed off to Health Services the first week of school to be fitted for a diaphragm. Unaccustomed to sharing a room with anybody, much less a stranger, Madeleine felt that Jennifer was a little too quick with her intimacies. She didn’t want to be shown Jennifer’s diaphragm, which reminded her of an uncooked ravioli, and she certainly didn’t want to feel the spermicidal jelly that Jennifer offered to squirt into her palm. Madeleine was frankly shocked when Jennifer started going to parties with the diaphragm already in place, when she wore it to the Harvard-Brown game, and when she left it one morning on top of their miniature fridge. That winter, when the Reverend Desmond Tutu came to campus for an anti-apartheid rally, Madeleine asked Jennifer on their way to see the great cleric, “Did you put your diaphragm in?” They lived the next four months in a twenty-by-fifteen room without speaking to each other.

Though Madeleine hadn’t arrived at college sexually inexperienced, her freshman learning curve resembled a flat line. Aside from one make out session with a Uruguayan named Carlos, a sandal-wearing engineering student who in low light looked like Che Guevara, the only other boy she’d fooled around with was a high-school senior visiting campus for Early Action weekend. She found Tim standing in line at the Ratty, pushing his cafeteria tray along the metal track, and quietly crying. His blue blazer was too big for him. He’d spent the entire day wandering around campus with no one speaking to him. Now he was starving and wasn’t sure if he was allowed to eat in the cafeteria or not. Tim seemed to be the only person at Brown more lost than Madeleine. She helped him negotiate the Ratty and, afterward, took him on a tour of the university. Around ten-thirty that night, they ended up back in Madeleine’s dorm room. Tim had the long-lashed eyes and pretty features of an expensive Bavarian doll, a little prince or yodeling shepherd boy. His blue blazer was on the floor and Madeleine’s shirt unbuttoned when Jennifer Boomgaard came through the door. “Oh,” she said, “sorry,” and proceeded to stand there, smiling at the floor as if already relishing how this juicy bit of gossip would play along the hall. When she finally did leave, Madeleine sat up, readjusted her clothes, and Tim picked up his blazer and went back to high school.

Sophomore year hadn’t been much better, romance-wise. And then junior year she’d gone out with Barry. A sensitive male, Barry took part in Take Back the Night marches, bearing a candle up College Hill with a crowd of women. On the wall of his bedroom he painted the words “Kill the Father.” Killing the father was what, in Barry’s opinion, college was all about.

‘Who’s your father?” he asked Madeleine. “Is it Virginia Woolf? Is it Sontag?”

“In my case,” Madeleine said, “my father really is my father.”

“Then you have to kill him.”

A month or so later, Madeleine got rid of Barry instead.

Each week, Zipperstein assigned one daunting book of literary theory and one literary “text.” The pairings were eccentric, if not downright arbitrary. Madeleine still wasn’t sure to what extent Lyotard’s “The Postmodern Condition”‘-had illuminated Pynchon’s “The Crying of Lot-49.” In Week Four, they started on Derrida. As the class beat its way into the thickets of deconstruction, however, Madeleine’s attention often wandered to Leonard. He was as husky as a jock, and yet he spoke in a careful, soft, almost professorial tone. One week, he forgot his book and had to look over Madeleine’s shoulder. His Skoal had a menthol scent, cleaner, more pleasant than she expected. Whenever he looked at her with his St. Bernard’s eyes (the eyes of a drooler, maybe, but also of a loyal brute who could dig you out of an avalanche), Madeleine couldn’t help staring back a significant moment longer.

The Derrida went like this: “In that sense it is the Aufhebung of other writings, particularly of hieroglyphic script and of the Leibnizian characteristic that had been criticized previously through one and the same gesture.” In poetic moods, it went like this: ‘What writing itself, in its nonphonetic moment, betrays, is life. It menaces at once the breath, the spirit, and history as the spirit’s relationship with itself. It is their end, their finitude, their paralysis.”

Since Derrida claimed that language, by its very nature, undermined any meaning it attempted to promote, Madeleine wondered how Derrida expected her to get his meaning. Maybe he didn’t. That was why he deployed so much arcane terminology, so many loop-delooping clauses. That was why he said what he said in sentences it took a minute to identify the subjects of. (Could “the access to pluridimensionality and to a delinearized temporality” really be a subject?)

Reading a novel after reading semiotic theory was like jogging empty-handed after jogging with hand weights. Once released from Semiotics 211, Madeleine fled to the Rockefeller Library’ down to B Level, where the stacks exuded a vivifying smell of mold, and grabbed something, anything-“The House of Mirth,” “Daniel Deronda”- to restore herself to sanity. How wonderful it was when one sentence followed logically from the sentence before! What exquisite guilt she felt, wickedly enjoying narrative! Madeleine felt safe with a nineteenth-century novel. There were going to be people in it. Something was going to happen to them in a place resembling the world.

But then, in Week Five, for reasons that were entirely extracurricular, semiotics began making sense. It was a Friday night, just past eleven. Madeleine was in bed, reading the assigned text for that week, Roland Barthes’s “A Lover’s Discourse.” She had the book in her lap. With her right hand, she was eating peanut butter, spooning it straight from the jar. The spoon fit perfectly against the roof of her mouth, allowing the peanut butter to dissolve creamily against her tongue. For a book purportedly about love, the Barthes didn’t look very romantic. The cover was a sombre chocolate brown. Opening to the introduction, she began to read:

The necessity for this book is to be found in the following consideration: that the lover’s discourse is today of an extreme solitude.

Outside, the temperature, which had been below freezing for the past week. had shot up to the fifties. The resulting thaw was alarming in its suddenness, drainpipes and gutters dripping, sidewalks puddling, streets flooded, a constant sound of water rushing downhill. Madeleine had her windows open on the liquid darkness. She sucked the spoon and read on:

What we have been able to say below about waiting, anxiety, memory is no more than a modest supplement offered to the reader to be made free with, to be added to, subtracted from, and passed on to others: around the figure, the players pass the handkerchief which sometimes, by a final parenthesis, is held a second longer before handing it on. (Ideally, the book would be a cooperative: “To the United Readers and Lovers.“)

It wasn’t only that this writing seemed beautiful to Madeleine. It wasn’t only that these opening sentences of Barthes’s made immediate sense, were readable, digestible. It wasn’t Madeleine’s relief at recognizing that here, at last, was a book she might write her final paper on. What made Madeleine sit up in bed was something closer to the reason she read books in the first place and had always loved them. Here was a sign that she wasn’t alone. Here was an articulation of what she had been so far mutely feeling. In bed on a Friday night, wearing sweatpants and eating peanut butter from the jar, Madeleine was in a state of extreme solitude.

It had to do with Leonard. With how she felt about him and how she couldn’t tell anyone. With how much she liked him and how little she knew about him. With how desperately she wanted to see him and how hard it was to do so.

After class that Wednesday, Madeleine and Leonard had ended up walking together to the Blue Room, the campus coffee shop. As they stood in line, Leonard had mentioned that the Film Society was playing a Fellini film that weekend. “Do you like Fellini?” he asked.

“You want to know something embarrassing?” Madeleine said. “I’ve never seen a Fellini film.”

“Then you should see one,” Leonard said. He asked for her phone number, and she wrote it down on the front of his notebook.

Since then, Madeleine had stayed in every night, waiting for Leonard to call. When she came back from classes in the afternoon, she interrogated her roommates to find out if Leonard had called.

“Some guy called this morning,” Olivia said, on Thursday. ‘When I was in the shower.”

‘Why didn’t you tell me?”
“I forgot.”

‘Who was it?”

“He didn’t say. I was dripping wet.”
“Did it sound like Leonard?”

“I don’t know what Leonard sounds like”

“Thanks for taking a message,” Madeleine said harshly.

And so now it was Friday night, her roommates had gone out to a party, and Madeleine had stayed in “to study.” She was reading “A Lover’s Discourse” and
marvelling at its relevance to her life:


attente I waiting

Tumult of anxiety provoked by waiting for the loved being, subject to trivial delays (rendezvous, letters, telephone calls, returns) ….

Waiting is an enchantment: I have received orders not to move. Waiting for a telephone call is thereby woven out of tiny, unavowable interdictions to infinity: I forbid myself to leave the room, to go to the toilet, even to telephone (to keep the line from being busy).

Her father had called twice already, wanting to discuss graduation plans, and she’d nearly hung up on him. She could hear the television going in the apartment below. Her bedroom window faced the state-capitol dome, brightly lit against the dark sky. The heat, which they couldn’t control, was still on, the radiator wastefully knocking and hissing.

The more she thought about it, the more Madeleine understood that extreme solitude didn’t only describe the way she was feeling about Leonard. It explained how she’d always felt when she was in love. It explained what love was like and, just maybe, what was wrong with it. Here the telephone rang. Madeleine dog-eared the page she was reading. She waited as long as she could (three rings) before answering.

Leonard said hello.

“Oh, hi,” Madeleine said. “I thought you might be my father. He’s freaking out about graduation already.”

“I was just having a little freakout myself”

“About what?”
“About calling you.”

This was good. Madeleine ran a finger along her lower lip. She said, “Have you calmed down or do you want to call back later?”

“I’m resting comfortably now, thank you.”

Madeleine waited for more. None came. “Are you calling for a reason?” she asked.

”Yes. That Fellini film? I was hoping you might, if you’re not too, I know it’s bad manners calling so late, but I was at the lab.”

“I don’t think that was a complete sentence,” she said.

“What did I leave out?” Leonard asked.

“How about “Would you like to come with me?'”

“I’d love to,” Leonard said.

Madeleine frowned into the receiver. She had a feeling Leonard had set up this exchange, like a chess player thinking eight moves ahead. She was going to say goodbye when Leonard said, “Sorry. Not funny.” He cleared his throat. “Listen, would you like to go to the movies with me?”

She didn’t answer right away. He deserved a little punishment. And so she put the screws to him-for another three seconds.

“I’d love to.”

And there it was already, that word. She wondered if Leonard had noticed. She wondered what it meant that she had noticed. It was just a word, after all. A way of speaking.

So Madeleine believed, anyway, until she went home with Leonard the next night and stayed for three days.

Leonard had a studio apartment on the third floor of a low-rent student building. The halls were full of bikes and junk mail. Stickers decorated the other tenants’ doors: a fluorescent marijuana leaf, a silk-screen Blondie. Leonard’s door, however, was as blank as the apartment inside. In the middle of the room, a twin mattress lay beside a plastic milk crate supporting a reading lamp. There was no desk, no bookcase, not even a table, only the nasty couch, with a typewriter on another milk crate in front of it. There was nothing on the walls but bits of masking tape and, in one corner, a small portrait of Leonard, done in pencil. The drawing showed Leonard as George Washington, wearing a tricornered hat and sheltering under a blanket at Valley Forge. The caption read, ”You go. I like it here.”

Madeleine thought the handwriting looked feminine.

A ficus tree endured in the corner. Leonard moved it into the sun whenever he remembered to. Madeleine, taking pity on the tree, began to water it until she caught Leonard looking at her one day, his eyes narrowed with suspicion.

‘What?” she said.

”You’re watering my tree.”

”The soil’ dry”             

”You’re taking care of my tree.”

She stopped doing it after that.

There was a tiny kitchen where Leonard brewed and reheated the gallon of coffee he drank every day: A big greasy wok sat on the stove. The most Leonard did in the way of preparing a meal, however, was to pour Grape-Nuts into the wok. With raisins. Raisins satisfied his fruit requirement. The apartment had a message. The message said: I am an orphan. Abby and Olivia asked Madeleine what she and Leonard did together, and she never had an answer. They didn’t do anything. She came to his apartment and they lay down on the mattress and Leonard asked her how she was doing, really wanting to know. What did they do? She talked; he listened; then he talked and she listened. She’d never met anyone, and certainly not a guy, who was so receptive, who took everything in. She guessed that Leonard’s shrink like manner came from years of seeing shrinks himself, and though one of her rules about dating was never to date guys who went to shrinks, Madeleine began to reconsider this prohibition. Back home, she and her sister had a phrase for serious emotional talks. 

They called it having a heavy. If a boy approached during one, the girls would look up and give warning: ‘We’re having a heavy.” And the boy would retreat. Until it was over. Until the heavy had passed. 

Going out with Leonard was like having a heavy all the time. Whenever she was with him, Leonard gave her his full attention. He didn’t stare into her eyes or smother her the way Barry had, but he made it clear that he was available. He offered little advice. Only listened, and murmured, reassuringly.

People often fell in love with their shrinks, didn’t they? That was called transference and was to be avoided. But what if you were already sleeping with your shrink? What if your shrink’s couch was already a bed? And plus it wasn’t all heavy, the heavies. Leonard was funny. He told hilarious stories in a deadpan voice. His head sank into his shoulders, his eyes filled with rue, as his sentences drawled on. “Did I ever tell you I play an instrument? The summer my parents got divorced, they sent me to live with my grandparents in Buffalo. The people next door were Latvian, the Saulitises. And they both played the kokle. Do you know what a kokle is? It’s sort of like a zither, but Latvian. “Anyway, I used to hear the Saulitises playing their kokles over in the next yard. It was an amazing sound. Sort of wild and overstimulated on the one hand, but really sad on the other. The kokle is the manic-depressive of the string family. I was bored to death that summer. And I used to sit on my grandparents’ porch, listening to the Saulitises playing next door. That sound really got to me. I was sixteen. Six foot one. One hundred and thirty-eight pounds. A major reefer smoker. I used to get high in my bedroom and then I’d go out to the porch to listen. Sometimes other people came over to the Saulitises’. Other kokle players. They set up lawn chairs in the back yard and they’d all sit there playing together. It was an orchestra! A kokle orchestra! Then one day they saw me watching over the fence and invited me over. They gave me potato salad and a grape Popsicle and I asked Mr. Saulitis how you played a kokle and he started giving me lessons. I used to go over there every day. They had an old kokle they let me borrow. I used to practice five, six hours a day. I was into it.

“At the end of that summer, when I had to leave, the Saulitises gave me the kokle. To keep. I took it on the plane with me. I got a separate seat for it, like I was Rostropovich. My father had moved out of the house by then. So it was just me, my sister, and my mother. And I kept on practicing. I got good enough that I joined this band. We used to play at ethnic festivals and Orthodox weddings. We had these traditional costumes, embroidered vests, puffy sleeves, knee-high boots. Me and all the adults. Most of them were Latvian, some Russians, too. Our big number was ‘Otchi Tchornyia.’ That’s the only thing that saved me in high school. The kokle.”

“Do you still play?” Madeleine asked.

“Hell no. Are you kidding? The kokle?”

Listening to Leonard, Madeleine felt impoverished by her happy childhood. She never wondered why she acted the way she did, or what effect her parents had had on her personality. Being fortunate had dulled her powers of observation. Whereas Leonard noticed every little thing. For instance, they spent a weekend on Cape Cad, and as they were driving back Leonard said, ”What do you do? Just hold it?”


“You just hold it. For two days. Until you get back home.”

As his meaning seeped in, she said, “I can’t believe you!

“You have never, ever, taken a dump in my presence.”

“In your presence?”

”When I am present. Or nearby.”
”What’s wrong with that?”

”What’s wrong with it? Nothing. If you’re talking about I-sleep-over-and- go-off-to-class-the-next-morning and then you go and take a dump. That’s understandable. But when we spend two, almost three days together, eating surf and turf, and you do not take a dump the entire time, I can only conclude that you are more than a little anal.”

So what? It’s embarrassing!” Madeleine said. “O.K.? I find it embarrassing.”

Leonard stared at her without expression and said, “Do you mind when I take a dump?”

“Do we have to talk about this? It’s sort of gross.”

“I think we do need to talk about it. Because you’re obviously not very relaxed around me, and I am – or thought I was – your boyfriend, and that means – or should mean – that I’m the person you’re most relaxed around. Leonard equals maximum relaxation.”

Guys weren’t supposed, to be the talkers. Guys weren’t supposed to get you to open up. But this guy was; this guy did. He’d said he was her “boyfriend,” too, He’d made it official.

“I’ll try to be more relaxed,” Madeleine said, “if it’ll make you happy. But in terms of-excretion don’t get your hopes up.”

“This isn’t for me,” Leonard said. “This is for Mr. Lower Intestine. This is for Mr. Duodenum.”

Even though this kind of amateur therapy didn’t exactly work (after that conversation, for instance, Madeleine had more, not less, trouble taking a dump if Leonard was within a mile), it affected Madeleine in a deep way. Leonard was examining her closely, She felt carefully handled, like something precious or immensely fascinating. It made her happy to think about how much he thought about her.

By March, Madeleine and Leonard had gotten into a routine of spending every night together. On week nights, after Madeleine finished studying, she headed over to the biology lab, where she’d find Leonard staring at slides with two Chinese grad students. After she finally got Leonard to leave the lab, Madeleine then had to cajole him into sleeping at her place. At first, Leonard had liked staying at her apartment building. He liked the 1910 elevator and the view from her bedroom. He charmed Olivia and Abby by making pancakes an Sunday mornings. But soon Leonard began to complain that they always stayed at Madeleine’s place and that he never got to wake up in his own bed. Staying at Leonard’s place, however, required Madeleine to bring a fresh set of clothes each night, and since he didn’t like her to leave clothes at his place (and, to be honest, she didn’t like to, either, because whatever she left picked up a fusty smell), Madeleine had to carry her dirty clothes around to classes all day. She preferred sleeping at her own apartment, where she could use her own shampoo, conditioner, and loofah, and where it was “clean-sheet day” every Thursday. Leonard never changed his sheets. They were a disturbing gray color. Dust balls clung to the edges of the mattress. One morning in early April, Madeleine was horrified to see a calligraphic smear of blood that had leaked from her way back in March, a stain she’d attacked with a kitchen sponge while Leonard was sleeping.

”You never wash your sheets!” she complained.

“I wash them,” Leonard said evenly.
“How often?”

”When they get dirty.”
“They’re always dirty.”

“Not everyone can drop off their laundry at the cleaners every Wednesday. Not everybody grew up with ‘clean- sheet day.”’

”You don’t have to drop them off,” Madeleine said, undeterred. ”You’ve got a washer in the basement.”

“I use the washer,” Leonard said. ‘Just not every Thursday. I don’t equate dirt with death and decay.”

“Oh, and I do? I’m obsessed with death because I wash my sheets?”

“People’s attitudes to cleanliness have a lot to do with their fear of death.”

“This isn’t about death, Leonard. This is about crumbs in the bed. This is about the fact you’re your pillow smells like a liverwurst sandwich.”

“It does!”

“Smell it, Leonard!”

“It’s salami. I don’t like liverwurst.”

To a certain extent, this kind of arguing was fun. But then came nights when Madeleine forgot to pack a change of clothes and Leonard accused her of doing this on purpose in order to farce him to sleep at her place. Next, more worryingly, came nights when Leonard said he was going home to study and would see her tomorrow, He began pulling all-nighters. One of his philosophy professors offered him the use of his cabin in the Berkshires, and, for an entire rainy weekend, Leonard went there, alone, to write a paper on Fichte, returning with a typescript a hundred and twenty-three pages long and wearing a bright orange hunter’s vest. The vest became his favorite item of clothing. He wore it all the time.

He started finishing Madeleine’s sentences. As if her mind were too slow. As if he couldn’t wait for her to gather her thoughts. He riffed on the things she said, going off on strange tangents, making puns. Whenever she told him he needed to get some sleep, he got angry and didn’t call her for days. And it was during this period that Madeleine truly understood how the laver’s discourse was of an extreme solitude. The solitude was extreme because it wasn’t physical. It was extreme because you felt it while in the company of the person you loved. It was extreme because it was in your head, that most solitary of places. The more Leonard pulled away, the more anxious Madeleine became. The more anxious she became, the man Leonard pulled away. She told herself to act cool. She went to the library to work on her thesis, but the sex-fantasy atmosphere–the reading-room eye contact, the beckoning stacks-made her desperate to see Leonard. And so against her will her feet began leading her back across campus through the darkness to the biology department. Up to the last moment, Madeleine had the crazy hope that this expression of weakness might in fact be strength. It was a brilliant strategy, because it lacked all strategy. It involved no games, only sincerity. Seeing such sincerity, how could Leonard fail to respond? She was almost happy as she came up behind the computer and tapped Leonard on the shoulder, and her happiness lasted until he turned around with a look not of love but of annoyance.

It didn’t help that it was spring. Every day, people seemed more and more unclothed. The magnolia trees, blossoming on the green, looked positively inflamed. They sent out a perfume that drifted through the windows of Semiotics 211. The magnolia trees hadn’t read Roland Barthes. They didn’t think love was a mental state; the magnolias insisted it was natural, perennial.

On a beautiful warm day, Madeleine showered, shaved her legs with extra care, and put on her first spring dress: an apple-green baby-doll dress with a bib collar and a high hem. With this, she wore Buster Browns, cream and rust, and went sockless. Her bare legs, toned from a winter of squash playing, were pale but smooth. She kept her glasses on, left her hair loose, and walked over to Leonard’s apartment. On the way, she stopped at a market to buy a hunk of cheese, some Stoned Wheat Thins, and a bottle of Valpolicella. Coming down the hill, she felt the warm breeze between her thighs. The front door of Leonard’s building was propped open with a brick, so she went up to his apartment and knocked. Leonard opened the door. He looked like he’d been napping. He blinked.

“Niiiiice dress,” he said.

They never made it to the park. They picnicked on each other. As Leonard pulled her toward the mattress, Madeleine dropped her packages, hoping the wine bottle wouldn’t break She slipped her dress over her head. Soon they were naked, raiding, it felt like, a huge basket of goodies. Madeleine lay on her stomach, her side, her back, nibbling all the treats, the nice-smelling fruit candies, the meaty drumsticks, as well as more sophisticated offerings, the biscotti flavored with anise, the wrinkly truffles, the salty spoonfuls of olive tapenade. She’d never been so busy in her life. At the same time, she felt strangely displaced, not quite her usual tidy ego but merged with Leonard into a great big protoplasmic, ecstatic thing. She thought she’d been in love before. She knew she’d had sex before. But all those torrid adolescent gropings, all those awkward back-seat romps, the meaningful, performative summer nights with her high-school boyfriend Jim McManus, even the tender sessions with Barry where he insisted that they look into each other’s eyes as they came, none of that had prepared her for the wallop, the all-consuming pleasure, of this.

Leonard was kissing her. When she could bear no more, Madeleine grabbed him savagely by his ears. She pulled Leonard’s head away and held it still to show him the evidence of how she felt (she was crying now). In a hoarse voice edged with something else, a sense of peril, Madeleine said, “I love you.”

Leonard stared back at her. His eyebrows twitched. Suddenly, he rolled sideways off the mattress. He stood up and walked, naked, across the room. Crouching, he reached into her bag and pulled out “A Lover’s Discourse.” He flipped the pages until he found the one he wanted. Then he returned to the bed and handed the book to her.

I Love You

je-t’-aime / l-love-you

As she read these words, Madeleine was flooded with happiness. She glanced up at Leonard, smiling. With his finger, he motioned for her to keep going. The figure refers not to the declaration of love, to the avowal, but to the repeated utterance of the love cry. Suddenly Madeleine’s happiness diminished, usurped by the feeling of peril. She wished she weren’t naked. She narrowed her shoulders and covered herself with the bedsheet as she obediently read on.

Once the first avowal has been made, ‘1 love youhas no meaning whatever.

Leonard, squatting, had a smirk on his face.

It was then that Madeleine threw the book at his head.


Джеффри Евгенидис


Так и осталось неясным, была ли это любовь с первого взгляда или нет. Она толком его тогда и не знала, и поэтому испытанное ею вначале чувство можно было отнести к сексуальному влечению и уж любовью точно назвать было нельзя. Даже после того, как они выпили вместе по чашке кофе, ее ощущения скорее были похожи на влюбленность — не более того. И все же в ту самую ночь, когда после «Амаркорда» они вернулись в квартиру Леонарда и начали «заниматься глупостями», Мадлен обнаружила, что вместо странного состояния «отключенности», которое вызывала у нее физическая близость с другими парнями, вместо обреченности перетерпеть эту необходимость и даже стараться ее не замечать, всю эту ночь она боялась прямо противоположного — как бы ей не оттолкнуть Леонарда, что это ее тело недостаточно хорошо и ее дыхание недостаточно свежо после неосмотрительно выбранного за ужином салата «Цезарь». Она корила себя за то, что после саркастического: «Конечно, мартини — и поиграем в Сэлинджера», — она заказала именно мартини. Потом, после всей этой подготовительной суеты, не доставившей ей никакого физического удовлетворения, и самой близости, которая, наоборот, оказалась «вполне себе ничего», после того, как Леонард (как и любой другой парень) мгновенно уснул, а она со смутной надеждой на то, что обойдется без молочницы, ворошила в темноте его волосы, Мадлен впервые спросила себя, не является ли эта полная беспокойства ночь бесспорным доказательством того, что она полюбила. И уже после трех следующих дней в квартире Леонарда, когда они вылезали из постели только для того, чтобы отхватить очередной кусок пиццы, после того, как она достаточно успокоилась, чтобы не переживать по поводу своего оргазма, потому что ее голод был уже достаточно утолен сытостью Леонарда, после того, как она позволила себе, не накидывая халата, развалиться на его ужасной кушетке, проследовать нагишом в ванную, зная, что он не сводит глаз с ее (далеко не идеальной) задницы, копаться в поисках еды в его омерзительном холодильнике, читать восхитительные полстранички философского реферата, торчащие из его пишущей машинки, и слушать, как с бычьей силой устремляется в унитаз его моча, Мадлен точно знала, что это любовь.

Хотя это и не означало, что об этом надо было трубить всему свету. И особенно Леонарду.

Мадлен познакомилась с Леонардом на семинаре по углубленному изучению семиотики, который вел Майкл Зипперштейн, «вероотступник» с факультета английской литературы, который начал преподавать в Университете Браун тридцать два года назад, куда он прибыл полный веры в «новое критическое мышление» в литературе. Он успел привить трем поколениям студентов навыки «ближнего чтения» и литературной интерпретации текстов без предварительного биографического знакомства с их авторами, когда перед началом академического отпуска, выделенного ему для научной работы в университете Дамаска, в 1975 году в Париже познакомился на вечеринке с Роландом Бартом и за утиным кассуле перешел в «новую веру». Сейчас Зипперштейн вел два курса только что разработанной программы изучения семиотики: осенний, «Введение в теорию семиотики», и весенний, «Основы семиотики». С головой, голой, как колено, безусый, но с седой шкиперской бородкой, Зипперштейн предпочитал шкиперские французские свитера и пиджаки из грубого вельвета. Он просто заваливал студентов списками для обязательного чтения: в дополнение ко всем основоположникам семиотики — Дерриде, Эко, Барту — студенты курса по основам семиотики должны были таскать к себе в общежитие, словно сорока в гнездо, внепрограммное чтение — от бальзаковской «Сарацинки» и выпусков журнала «Семиотекст» до отксерокопированных выдержек из произведений Э. М. Чорана, Роберта Вальзера, Клода Леви-Стросса, Петера Хандке и Карла Ван Вехтена. Для того чтобы попасть в число слушателей семинара, необходимо было пройти личное собеседование с Зипперштейном, на котором тот задавал вкрадчивые вопросы на личные темы: о любимой кухне или породе собак — и сопровождал ответы таинственными ремарками в духе Энди Уорхола. Это эзотерическое тестирование вкупе с зипперштейновской лысиной и бородой, которые делали его чуть ли не семиотическим гуру, создавали у студентов чувство духовного посвящения и, по крайней мере, на два часа по средам, приобщения к университетской литературно-критической элите.

И сразу неприличным стало чтение Чивера и Апдайка, писавших о спальных пригородах, где росла Мадлен и большинство ее приятелей. Это чтиво было в мгновенье ока заброшено в угоду Маркизу Де Саду, писавшему о лишении девственности во Франции восемнадцатого века анальным путем. Мадлен выбрала для себя английскую литературу по самой простой и глупой причине — она просто любила читать. Университетский курс «Каталог британской и американкой литературы» был для Мадлен тем же, что Бергдорф для ее соседей по общежитию, а курс по «Эвфуэсу» Лили возбуждал ее не меньше, чем пара ковбойских сапог фирмы «Фиоруччи» возбуждала Эбби. Курс по Готорну и Джеймсу переполнял Мадлен мечтаниями и греховодных часах в постели, что напоминало ощущение Оливии в юбке от Лакруа и кожаном жакете от Дансетерии. Вплоть до самого четвертого курса Мадлен хранила благопристойность в виде курсов, подобных курсу «Викторианские фантазии: от «Фантастес» до «Детей воды», однако на четвертом она не могла уже больше не замечать контраста между «чудиками» на семинаре по Беовульфу и «битниками», читавшими Мориса Бланшо. Посещение колледжа в сытые восьмидесятые не способствовало радикализму. От семиотики впервые пахнуло революцией. Она стала поворотным пунктом, воплощением исключительности, она была изощренной и плебейской одновременно, дышала вожделением, дерзостью, пытками, садизмом, гермафродитизмом, замешанными на сексе и власти.

Семинар по основам семиотики был ограничен десятью студентами. Восемь из этих десяти до этого брали курс «Введение в теорию семиотики». Это стало очевидным буквально с первого занятия. Когда Мадлен вошла в аудиторию вместе с морозными парами, эти восемь сидели вокруг общего стола — все в черных рубашках и потертых черных джинсах. Некоторые из них расстегнули воротники и рукава своих рубашек. Лицо одного из парней было просто неприятным — оно выглядело как лицо состарившегося ребенка, — и только через минуту Мадлен поняла, что он полностью сбрил брови. Все сидевшие в комнате выглядели как привидения, и пышущая здоровьем Мадлен смотрелась среди них не менее подозрительно, чем голос, поданный за Рейгана. Она испытала облегчение, когда здоровенный парень, занявший пустовавшее рядом с ней место, положил на стол куртку и спортивные ботинки. В руке он держал стаканчик кофе.

Зипперштейн предложил студентам представиться и объяснить, почему они записались на семинар. Первым представился парень без бровей. «Хм-м, ну ладно. Вообще-то представлять самого себя непросто, поскольку сам принцип публичных представлений сильно закодирован. Ну, например, если я представлюсь человеком по имени Сорстон и сообщу вам, что я вырос в Гринвиче, штат Коннектикут, вам это что-нибудь скажет? То-то и оно. Меня зовут Сорстон и я из Гринвича, штат Коннектикут. Я записался на этот семинар, потому что я прошлым летом прочел учебник Грамматологии, и он снес мне крышу». Затем наступила очередь парня, сидевшего рядом с Мадлен. Тихим голосом тот сообщил, что у него две специальности (биология и философия) и он никогда раньше не брал курсов по семиотике. Потом он сказал, что родители назвали его Леонардом и что это имя ему всегда страшно нравилось, особенно когда его звали к ужину, и он всегда на него откликался.

Больше Леонард ничего не сказал. Все оставшееся время он сидел, откинувшись на спинку стула, вытянув длинные ноги. Покончив с кофе, он, к удивлению Мадлен, залез в свой правый ботинок, достал из него пластинку жевательного табака и двумя грязными пальцами засунул ее за щеку. В течение следующих двух часов он практически каждую минуту аккуратно, но достаточно шумно сплевывал в кофейный стаканчик.

Только в самом последнем семестре выпускного курса, когда и следует получать от жизни удовольствие, Мадлен поняла, что ничего этого у нее нет. Она никогда не считала себя «озабоченной». После того, как она рассталась со своим последним парнем, Барри, студентом киноведческого факультета, она наслаждалась отсутствием серьезных отношений. Теперь не надо было «строить» свои выходные вокруг того, что хочет твой парень, и это было большим облегчением. Как восхитительно было полностью погрузиться в учебу, проводить время со своими подругами, не брить ноги целую неделю, если уж так хотелось, и носить джинсы. Ей вообще не нужен был мужчина. И когда она поймала себя на мысли о том, что можно ощутить, целуя парня, который жует табак, то одернула себя за эти глупости. 

Мысленно оглядываясь назад, Мадлен стала понимать, что любовная составляющая ее жизни сильно подкачала. Ее соседка по общежитию на первом курсе Дженнифер Бумгаард в первую же неделю занятий понеслась в университетскую поликлинику и поставила себе диафрагму. Мадлен, для которой тогда еще было необычным делить, тем более с незнакомым человеком, комнату, считала, что Дженнифер слишком быстро окунулась в интим. Она не желала рассматривать диафрагму Дженнифер, напоминавшую сырые равиоли, и решительно отказалась попробовать на ощупь спермицидную смазку, которую Дженнифер предложила выдавить ей на ладонь. Мадлен была искренне потрясена тем, что Дженнифер, отправляясь на вечеринки и даже на матч Браун — Гарвард, не забывала вставить себе диафрагму, а однажды просто оставила ее на их маленьком холодильнике. Зимой, когда с лекцией на кампус для участия в митинге против апартеида приехал преподобный Десмонд Туту, Мадлен поинтересовалась у Дженнифер, собиравшейся на встречу с известным святым отцом, не забыла ли та про диафрагму. После этого они прожили в крохотной комнатке четыре месяца, не проронив друг другу ни слова.

Нельзя сказать, что Мадлен прибыла на кампус «синим чулком», однако на первом курсе траектория ее познаний в этой области была похоже на прямую. Кроме одного случая, когда она «перепихнулась» с уругвайцем Карлосом, студентом с инженерного факультета, ходившим в сандалиях и в темноте напоминавшим Че Гевару, ее единственным сексуальным опытом был старшеклассник, посетивший кампус в выходные на День открытых дверей. Она познакомилась с Тимом, когда тот стоял в столовой в очереди за едой, толкая вперед свой подносик и тихо поскуливая. Его синий пиджак был ему сильно велик. Он уже провел на кампусе целый день в одиночестве, а теперь, голодный, стоял в столовой, толком не зная, разрешено ли ему здесь пообедать. Во всем университете он был еще более одиноким, чем сама Мадлен. Мадлен помогла ему заплатить за обед, а затем устроила экскурсию по кампусу. Около пол-одиннадцатого они зашли в общежитие к Мадлен. У Тима были глаза с длинными ресницами, а сам он выглядел словно хорошенькая баварская кукла, маленький принц или занимающийся куннилингусом пастушок. Его синий пиджак уже был на полу, а кофточка Мадлен расстегнута, когда в двери возникла Дженнифер Бумгаард. «Ой, — сказала она, — извините», — и продолжила стоять в дверном проеме, ухмыляясь в пол, словно уже смакуя коридорную сплетню. Когда она, наконец, ушла, Мадлен поднялась, оправила одежду, а Тим подхватил пиджак и отправился в свою среднюю школу.

На втором курсе также ничего романтического не происходило. Барри, чувственный парнишка, принимал участие в марше протеста «Верни себе ночь», когда он с зажженной свечой в окружении девушек поднимался на университетский холм. На стене своей комнаты в общежитии он начертал: «Убей отца», — что, по его мнению, и составляло существо высшего образования.

— А твой отец кто, — спрашивал он Мадлен, — Вирджиния Вулф? Сьюзен Зонтаг?

— В моем случае, — отвечала Мадлен, — мой отец — это мой отец.

— Тогда ты должна убить его.

Вместо этого через месяц Мадлен просто оставила Барри.

Каждую неделю Зипперштейн выбирал для домашнего задания гомерических размеров книгу по теории литературы и один литературный «текст». Сочетание их часто было довольно эксцентричным, если не сказать произвольным. Мадлен и сейчас не уверена в том, до какой степени «Состояние постмодерна» Лиотара помогало в понимании «Выкрикивается лот 49» Пинчона. На четвертой неделе они приступили к изучению Дерриды. Пока класс продирался сквозь дебри деконструктивизма, Леонард все более завладевал вниманием Мадлен. Он был крепким, как хорошо натренированный качок, но при этом разговаривал в мягкой манере, тщательно подбирая слова, почти как профессиональный литературовед. Однажды он забыл учебник и должен был заглядывать Мадлен через плечо. Его жевательный табак пах ментолом и оказался чище и приятнее, чем она ожидала. Когда она ловила его взгляд святого Бернарда (немного лукавый, но преданный взгляд собаки, выкапывающей тебя из-под лавины), Мадлен не могла удержаться и отвечала ему взглядом, значительно более долгим.

Из теории Дерриды вытекало, что «в этом смысле понятие Aufhebung подчерпнуто из других текстов, в особенности из иероглифического манускрипта, и обладает элементами теории Лейбница, подвергавшейся ранее критике посредством одного и того же графического символа». В отношении поэтической тональности из теории вытекало, что «то, что сам текст в своей нефонетической основе предает, и является самой жизнью. И, находясь во взаимоотношениях с духом, он угрожает дыханию, духу и самой истории. Он их конец, предел, их паралич».

Поскольку Деррида утверждал, что язык по своей природе размывает любое значение, которое он должен отражать, Мадлен не могла понять, каким образом Деррида хочет, чтобы она это значение уяснила. А, может, он этого и не хочет. Потому он, может, и использует столько загадочных терминов и словно сматывающихся в клубок и разматывающихся понятий. И потому говорит то, что хочет сказать своими фразами, предмет которых доходит до сознания только через минуту-другую. (Может ли «доступ к многомерности и делинеаризованной временности» действительно быть таким предметом?)

Чтение романа после учебников по теории семиотики было подобно бегу налегке после бега с гирями в руках. Однажды после семинара по основам семиотики Мадлен спустилась на цокольный этаж, который занимала Рокфеллеровская библиотека, набитая источавшими запах плесени фолиантами, и схватила первую попавшуюся под руку книгу — «Дом радости», «Даниэль Деронда», — только чтобы не сойти с ума. Как прекрасно было следовать логике перехода от предложения к предложению, какое острое чувство вины она испытывала, наслаждаясь повествованием. С романом девятнадцатого века в руках Мадлен чувствовала себя в безопасности. Там должны были быть люди, и в пространстве, напоминавшем реальный мир, с ними должно было что-то происходить.

Однако затем, на пятую неделю, по причинам, можно сказать, совершенно неприличным семиотика стала приобретать для Мадлен определенное значение.

В пятницу вечером, после одиннадцати, Мадлен читала в постели заданную книгу Ролана Барта «Речи влюбленного», держа ее на коленях. Правую руку с чайной ложкой она периодически запускала в банку с арахисовым маслом. Чайная ложка идеально умещалась под ее языком, где масло постепенно и растворялось.

Для книги о любви книга Барта в унылом коричневом переплете не выглядела слишком романтичной. Мадлен начала с введения:

Необходимость этой книги вызвана следующим размышлением: сегодня словесное общение (дискурс) влюбленных — это абсолютная форма одиночества — одиночество вдвоем.

Температура воздуха, всю последнюю неделю державшаяся у точки замерзания, подскочила до плюс десяти, и снег вокруг стал таять с ужасающей быстротой, капало из водостоков, тротуары превратились в месиво. А улицы вообще залило — за окном стоял шум низвергающейся вниз воды. Мадлен открыла окна в сырую темноту, взяла в рот ложку с арахисовым маслом и продолжила чтение:

То, что мы попытаемся объяснить вам ниже об ожидании, беспокойстве, памяти, — не более чем скромное дополнение, предлагаемое читателю для того, чтобы сделать его свободным, приобщенным, отстраненным и переходящим к другим: встав в круг, игроки передают друг другу носовой платок, который иногда, с помощью последнего знака, задерживается в одной руке на мгновенье дольше. (В идеальном случае книга представляет собой коллективное обращение «К объединившемся читателям и влюбленным».)

Этот текст не просто показался Мадлен прекрасным, вступительные фразы Барта не просто послушно вошли в нее, улеглись и свернулись внутри уютным клубочком, и она не просто испытала облегчение, почувствовав, что именно эта книга станет предметом ее курсовой работы. То, что заставило Мадлен сесть на кровати, была просто ее любовь к книгам и сопричастие с ними. Этот было словно освобождение неясного чувства, дремавшего внутри. Так, в пятницу вечером, лежа на постели в пижаме и поедая из банки арахисовое масло, Мадлен оказалась в состоянии острого одиночества — одиночества вдвоем.

Это имело отношение к Леонарду, к тому, что она ощущала по отношению к нему, и к тому, что она не могла сказать об этом никому. К тому, как сильно он ей нравился и как мало она знала о нем. Как безнадежно она хотела его видеть и как трудно это было сделать.

В среду после семинара Мадлен и Леонард вместе шли в Голубую комнату — кофейню на кампусе. Пока они стояли в очереди, Леонард заметил, что в выходные в киноклубе будут показывать Феллини. Тебе нравится Феллини? — спросил он.

— Ты знаешь, стыдно признаться, — сказала Мадлен, — но я не видела ни одного фильма Феллини.

— Тогда надо посмотреть, — сказал Леонард. И он записал в свой блокнот ее номер телефона.

С этого дня каждый вечер Мадлен ждала его звонка. Приходя с занятий домой, она допрашивала соседей по общежитию, не звонил ли Леонард.

— Звонил какой-то парень, — сказала в четверг Оливия. — Я была в душе.

— Почему ты мне не сказала?
— Я забыла.

— Кто это был?

— Не знаю, я была вся мокрая.
— Он был похож на Леонарда?

— Откуда я знаю, как говорит Леонард.

— Спасибо за сообщение, — резко оборвала Мадлен.

И вот в пятницу вечером, когда соседки по общежитию отправились на вечеринку, Мадлен «училась» в постели, читая «Речи влюбленного» и примеряя их на себя:



Смятение чувств, вызванное ожиданием любимого существа, тривиальной задержкой (встречи, письма, телефонных звонков, возвращений)…

Ожидание — это колдовство: я получаю приказы оставаться неподвижным. Ожидание телефонного звонка, таким образом, соткано из крошечных непризнаваемых отлучений от бесконечности: я запрещаю себе покидать комнату, идти в ванную, даже подходить к телефону (чтобы телефонная линия оставалась свободной).

Позвонил отец, который хотел узнать ее планы на выпускной вечер, и она почти бросила трубку. Этажом ниже орал телевизор. Окно ее комнаты выходило на здание законодательного собрания, ярко подсвеченное на фоне темного неба. В радиаторе, который они не могли регулировать, бесполезно билось и булькало тепло.

Чем больше она думала об этом, тем больше понимала, что ощущение одиночества вдвоем не просто описывает ее ощущение Леонарда — оно объясняет то, что она всегда чувствовала в любви. Оно объясняет, что такое сама любовь и, может быть, что было у нее не так с этим чувством. В этот момент зазвонил телефон. Мадлен загнула страничку, на которой остановилась, и подождала так долго (три звонка), как смогла, перед тем, как ответить.

— Привет.

— Ой, привет. Я думала, это отец. Он уже извелся по поводу выпускного.

— Я тоже извелся.

— По поводу чего?
— По поводу звонка тебе.

Это было хорошим началом. Мадлен провела пальцем по нижней губе:

— Ты уже успокоился или, может быть, тебе перезвонить позже?

— Нет, я уже ничего. Спасибо.

Мадлен подождала немного, но трубка молчала.

— Ну и? — спросила она.

— А, да, тот фильм Феллини, помнишь? Я подумал, что ты бы могла, если ты тоже… В общем, наверно, это неприлично звонить так поздно, но я задержался в лаборатории.

— Мне кажется, ты не завершил фразу, — сказала Мадлен.

— Я что-то выпустил? — спросил Леонард

— Как, например, не пойдешь ли ты со мной в кино?

— Я бы очень хотел, — сказал Леонард.

Мадлен застыла у трубки. У нее было ощущение, что Леонард разыграл этот разговор, как шахматист, продумывающий партию на восемь ходов вперед. Она уже хотела попрощаться, как Леонард сказал: «Извини. Не смешно». Он прокашлялся: «Послушай, не хотела бы ты сходить со мной в кино?»

Она ответила не сразу — его надо было слегка отшлепать. Поэтому она позволила себе еще три секунды иголок под ногти.

— Я бы хотела.

И слово это было сказано. Она подумала, заметил ли это Леонард. И еще подумала о том, что означает, что это заметила она. В конце концов, это было просто слово. Фигура речи.

Так думала Мадлен до того, как пришла к Леонарду на следующую ночь и осталась у него на трое суток. Леонард жил в маленькой студии на третьем этаже дешевого студенческого общежития, коридоры которого были заставлены велосипедами и завалены почтовой рекламой. На некоторых дверях висели плакаты — флуоресцентный лист марихуаны или изображение блондинки на шелковом трафарете. Дверь Леонарда была совсем пустой, как, впрочем, и сама его студия. Посередине комнаты валялся двуспальный матрас, рядом с которым располагался ящик из-под молока, выполнявший роль прикроватного столика для лампы. В комнате не было ни письменного стола, ни книжных полок, только ужасная кушетка, перед которой на другом ящике из-под молока стояла пишущая машинка. Стены комнаты были почти совсем голыми, за исключением кусков скотча и карандашного портрета самого Леонарда в углу. Портрет изображал Леонарда в виде Джорджа Вашингтона в Вэлли-Фордже, под одеялом и в треуголке. Подпись под портретом гласила: «Мне здесь нравится, а вы можете убираться».

Мадлен показалось, что подпись была сделана женской рукой.

В углу стояла кадка с фикусом, который Леонард (если вспоминал об этом) передвигал на солнечное место. Мадлен стало жалко фикус, и она стала его поливать, пока однажды не поймала на себе прищуренный подозрительный взгляд Леонарда.

— Что? — спросила она.
— Ничего
— Что?

— Ты поливаешь мой фикус.

— Земля совсем сухая.         

— Ты заботишься о моем фикусе.

После этого она прекратила поливать фикус.

Студия имела крошечную кухню, где Леонард варил и разогревал кофе, который он ежедневно пил литрами. На плите стоял большой заляпанный жиром котелок. Ежедневное приготовление пищи Леонардом заключалось в высыпании в котелок овсянки с изюмом, который вполне удовлетворял его требованиям в отношении фруктов.

Квартира Леонарда словно говорила: я сирота. Эбби и Оливия интересовались у Мадлен, как она проводит время с Леонардом, и она ничего не могла на это ответить. Они ничего не делали. Она приходила к нему, они ложились на матрас, и Леонард спрашивал, как ее дела, и он действительно хотел знать. Что они делали? Она говорила, он слушал, затем он говорил, и она слушала. Она никогда не встречала до него кого бы то ни было, и уж точно не мужчину, который был бы так восприимчив и который воспринимал бы все так серьезно. В то же время его манера поведения в качестве личного психолога, как она полагала, явилась результатом его многолетнего общения с такими же наперсниками, и хотя у нее самой в правилах поведения с парнями был запрет на отношения с подобными психологами-самоучками, позже она стала этот запрет пересматривать. У нее с сестрой дома, до колледжа, было выражение для серьезного эмоционального разговора: «напряг». Если во время такого разговора к ним подходил парень, они его предупреждали, что у них напряг, и парень исчезал. До тех пор, пока напряг не проходил.

«Выход в свет» с Леонардом был один сплошной напряг. Когда бы они ни появлялись на людях, Леонард существовал только для нее. Он не заглядывал постоянно в ее глаза, как бы обволакивая, как Барри, но все время давал понять, что он здесь, рядом. Он ничего при этом не делал — только слушал, одобрительно бормоча себе под нос.

Люди часто влюбляются в своих личных психологов, не правда ли? Это называется синдромом перенесения, который надо изживать. А что, если вы уже с ним спите и его кушетка уже превратилась в вашу общую постель?

Иногда, правда, отношения с Леонардом не были напрягом. Он мог быть забавным, рассказывая уморительные истории с каменным лицом. При этом он растягивал слова, его голова втягивалась в плечи и глаза наполнялись печалью. «Я не рассказывал тебе, как я учился играть на музыкальном инструменте? В то лето, когда мои родители развелись, они отправили меня к бабушке и дедушке в Буффало. Нашими соседями была латышская пара Саулитисов, и они оба играли на кокле. Ты знаешь, что такое кокле? Это типа цитры, только латышской. Постепенно я привык к звукам кокле Саулитисов на соседнем дворе. Звук ее был удивительным. Дикий и возбуждающий с одной стороны и печальный — с другой. В общем, кокле можно отнести к маниакально-депрессивному типу струнных инструментов. В это лето я заскучал до смерти и сидел на веранде, слушая кокле Саулитисов, звук которой стал действительно доходить до меня. Мне было шестнадцать. Сто восемьдесят пять сантиметров и шестьдесят три килограмма. Я был школьником и покуривал травку. Я накуривался в спальне, а затем выходил на веранду и слушал. Иногда к Саулитисам приходили знакомые, которые тоже играли на кокле. Они расставляли на газоне кресла и начинали играть все вместе. Сводный оркестр кокле! Однажды они увидели меня, наблюдавшего за ними через забор, и пригласили к ним. Они угостили меня картофельным салатом и фруктовым мороженым на палочке. Я спросил господина Саулитиса, как играть на кокле, и он начал давать мне уроки. Я приходил к ним каждый день. Они дали мне на время свой старый инструмент, и я занимался по пять-шесть часов в день. Я ушел в это с головой.

В конце лета, когда мне надо было уезжать, Саулитисы подарили мне кокле. Я взял его в самолет и даже купил для него отдельное место. Я был словно Ростропович. Когда я вернулся домой, мой отец уже съехал, и мы остались с моей матерью и сестрой. Я продолжал заниматься и достиг такого уровня, что был приглашен в оркестр, который выступал на фестивалях народной музыки и православных свадьбах. Мы были одеты в народные костюмы с расшитыми жилетками, широкими рукавами и сапогами до колен. Все остальные оркестранты были гораздо старше меня. Большая часть из них была латыши, но были и русские. Нашим коронным номером были «Очи черные». Только это и спасло меня в школе. Кокле».

— Ты и сейчас играешь? — спросила Мадлен.

— Конечно, нет. Ты что, шутишь? Кокле?

Слушая Леонарда, Мадлен чувствовала себя обделенной счастливым детством. Она никогда не спрашивала себя, почему поступала определенным образом или какое влияние на нее оказали ее родители. Удачливость притупила ее способность к наблюдениям, в то время как Леонард отмечал каждую малейшую деталь. Например, однажды, когда они возвращались на машине домой с Кейп-Кода, Леонард спросил:

— Ты что делаешь-то? Просто держишь это в себе?

— Что?

— Просто держишь это в себе. Два дня. Пока не вернешься домой.

Когда смысл сказанного дошел до нее, все что она могла сказать, было: «Да ты что?»

— Ты никогда, никогда не ходишь по большому в моем присутствии.

— В твоем присутствии?

— Да, в моем присутствии или когда я рядом.
— И что в это плохого?

— Что в этом плохого? Ничего. Если ты рассуждаешь о том, чтобы «остаться у меня на ночь и на следующее утро идти на занятия», а затем идешь и опорожняешься, тогда это понятно. Но когда мы проводим два или почти три дня вместе и у нас, что называется, все вперемешку, а ты никогда не опорожняешься, могу лишь заключить, что ты нечто большее, чем просто анусик. 

— Знаешь, что? Да это просто мерзко! — сказала Мадлен. Понятно тебе? Мерзко.

Леонард посмотрел на нее без всякого выражения и спросил:

— А тебе ничего, когда я опорожняюсь?

— Нам надо вообще об этом говорить? Это же грязь.

— Я думаю, что нам надо об этом говорить. Для меня очевидно, что я тебя напрягаю, а я, или мне так кажется, являюсь твоим парнем, и это означает или должно означать, что я тот человек, с которым ты расслаблена в наибольшей степени. Леонард для тебя означает максимум релаксации.

Парни обычно не расположены к разговорам, и уж тем более к тому, чтобы вытрясать из тебя что-либо. Но этот был особенным. И он сказал, что он является «ее» парнем — он придал их отношения статус официальных.

— Если это сделает тебя счастливым, я постараюсь расслабиться. Но в отношении, э-э-э, дефекации, пожалуйста, не обольщайся.

— Это не для меня, — сказал Леонард, — это для толстого кишечника и двенадцатиперстной кишки.

Несмотря на то, что эта доморощенная терапия не сработала (после этого разговора у Мадлен возникли еще большие затруднения со стулом, если Леонард находился от нее хотя бы в радиусе полутора километров), она оказала на Мадлен огромное влияние. Леонард ее тщательно изучал, и она чувствовала, что с ней обращаются как с чем-то драгоценным или безумно очаровательным. И то, что Леонард так много думал о ней, делало ее счастливой.

К марту Мадлен и Леонард уже привыкли проводить все ночи вместе. В будние дни, когда Мадлен заканчивала учебу, она шла в биологическую лабораторию, где Леонард изучал слайды вместе с двумя китайскими аспирантами. Вытащив Леонарда из лаборатории, Мадлен должна была еще уговорить его провести ночь на ее территории. Вначале Леонарду это нравилось. Ему нравился допотопный лифт и вид из окна ее комнаты. Оливию и Эбби он очаровал своими блинами по воскресным утрам. Но скоро он стал жаловаться на то, что ему всегда приходится ночевать у Мадлен и он никогда не просыпается в своей собственной постели. Чтобы ночевать у Леонарда, Мадлен необходимо было каждую ночь приносить с собой смену одежды, и, чтобы ей не приходилось оставлять одежду у него (честно говоря, она не хотела этого делать, поскольку оставляемая у него одежда пропитывалась каким-то затхлым запахом), она должна была таскать свою грязную одежду на занятия. Она привыкла спать в своей собственной квартире, где могла пользоваться собственными шампунем, кондиционером и мочалкой и где у нее каждый четверг был установлен «постирочный» день. Леонард никогда не менял постельное белье, которое приобрело отвратительный серый цвет. К краям матраса цеплялись катышки пыли. Однажды утром в начале апреля Мадлен с ужасом увидела пятно крови, которое она оставила на простыне еще в марте и которое пыталась извести кухонной губкой, пока Леонард еще спал.  

— Ты никогда не стираешь простыни! — пожаловалась она.

— Я их стираю, — спокойно ответил Леонард.
— Как часто?

— Когда они становятся грязными.

— Они всегда грязные

— Не все могут относить белье в прачечную каждую среду и не все выросли с «постирочным» днем.

— Тебе не надо относить белье в прачечную, — ответила, не желавшая сдаваться Мадлен. — У тебя в подвале есть стиральная машина.

— Я ей пользуюсь, — ответил Леонард, — только не каждый четверг. Я не ставлю знак равенства между грязью с одной стороны и смертью и разложением с другой.

А я, значит, ставлю? Я помешана на смерти, потому что стираю свои простыни?

— Отношение людей к чистоте во многом зависит от их страха смерти.

— Леонард, это не имеет никакого отношения. Это просто означает, что твоя кровать в грязи, а подушка пахнет как бутерброд с ливерной колбасой.

— Неправда.
— Правда!
— Неправда.

— Да ты понюхай.

— Это салями, я не люблю ливерную колбасу.

В какой-то степени такие перепалки доставляли удовольствие. Но со временем Мадлен стала забывать брать с собой смену одежды, и Леонард обвинил ее в том, что она делает это специально, чтобы заставить его ночевать у себя. Затем, к ее еще большему беспокойству, Леонард стал периодически говорить, что ему надо поработать дома, и они могут встретиться завтра. Он стал заниматься по ночам. Один из преподавателей по философии предложил ему воспользоваться его коттеджем в Беркшире, и однажды Леонард провел там все дождливые выходные. Он отправился туда один, чтобы написать курсовую работу по Фихту, и вернулся в ярко оранжевом охотничьем жилете и с отпечатанным на пишущей машинке текстом длиной в сто двадцать три страницы. Жилет стал его любимой одеждой, которую он почти не снимал.

Он стал заканчивать предложения Мадлен, как будто она была тугодумкой и не могла толком собраться с мыслями. Он перекручивал ее слова и часто переключался на другие темы, непрестанно каламбуря. Когда она говорила ему, что устала и ей необходимо выспаться, он приходил в ярость и не звонил ей по нескольку дней. Именно в этот период Мадлен стала понимать, что дискурс влюбленных и есть не что иное, как форма острого одиночества — одиночества вдвоем. Одиночество было острым, потому что оно не было физическим. Оно было острым, потому что ты испытывал его в обществе человека, которого любил. Оно было острым, потому что таилось в голове — самом укромном из всех мест. Чем больше Леонард отдалялся от Мадлен, тем более беспокойной она становилась. И чем более беспокойной она становилась, тем более он от нее отдалялся. Она приказывала себе успокоиться. Она отправлялась в библиотеку работать над дипломом, но атмосфера библиотеки с манящими стеллажами, в читальном зале которой ее глаза скрещивались с чужими взглядами, вызывала ее чувственные фантазии и заставляла безнадежно желать Леонарда. И против своей воли она стала ходить домой через темный факультет биологии. До последнего момента Мадлен посещала безумная мысль о том, что это проявление беспомощности может в действительности быть проявлением силы. Это было изумительной стратегией, поскольку вообще стратегией не являлось. Здесь не было игры, только искренность. И видя эту искренность, как мог Леонард не ответить на нее? Она была почти счастлива, подходя сзади к Леонарду, сидевшему за компьютером, и трогая его за плечо, но ее счастье длилось до того самого момента, как он поворачивался к ней с выражением не любви, а раздражения.

Не помогала даже весна. Каждый день люди раздевались все больше и больше. Цветущие на зеленых газонах магнолии казались воспаленными. Их запах достигал окон аудитории, в которой проходил курс основ семиотики. Магнолии не читали Ролана Барта. Они не знали, что любовь — это состояние ума, и настаивали на том, что состояние это естественное и непреходящее.

В один из прекрасных теплых дней Мадлен приняла душ, с особой тщательностью побрила ноги и одела свой первый весенний наряд: платье «мамина очаровашка» с нагрудничком и высоким подогнутым срезом и туфли Бастер Браунс ржаво-кремового цвета без колготок. Кожа ее голых ног, которые были в хорошей форме от постоянной игры в сквош в течение всей зимы, была бледной, но гладкой. Мадлен растрепала волосы, надела солнечные очки и отправилась к Леонарду. По пути она зашла в магазин, где купила сыра, крекеров и бутылку красного вина. Когда она спускалась с холма, то почувствовала, как ветер обдувает ее бедра. Входная дверь общежития Леонарда была открыта и подперта кирпичом. Она зашла в общежитие и постучала в дверь Леонарда. Леонард открыл дверь. Он выглядел так, как будто его только что разбудили.

— Оч-ч-ч-ч-чень недурно! — он сморгнул.

До парка они так и не добрались, устроив пикник друг у друга на коленях. Леонард притянул ее на матрас, покупки упали на пол, и ей оставалось только надеяться, что бутылка не разобьется. Мадлен стянула платье через голову, и через мгновение они оба, совершенно голые, сплелись вместе, чувствуя себя огромной корзиной липких леденцов. Мадлен оказывалась то на животе, то на боку, то на спине, смакуя угощения маленькими кусочками: вкусно пахнущие фруктовые конфеты, мясные палочки и более утонченные яства — бисквиты с запахом аниса, морщинистые трюфели, ложки, полные солоноватого оливкового тапенада. Ее жизнь никогда еще не была такой полной. В то же время ее охватило странное чувство «не своего места», не обычного чувственного удовлетворения, а ощущения полного слияния с Леонардом в одну большую исступленную протоплазму. Ей казалось, что она понимает в любви или, по крайней мере, в сексе, но все эти похотливые юношеские обжимания, глупая возня на заднем сиденье, многозначительные, полные скрытого смысла летние ночи с ее парнем из школы Джимом МакМанусом, даже нежные любовные игры с Барри, когда тот настаивал на том, что бы они, кончая, смотрели друг другу в глаза, и отдаленно не напоминали этого грохочущего, всепоглощающего наслаждения.

Леонард все целовал ее. Не в силах этого больше вынести, она грубо схватила его за уши, оттолкнула его голову и так держала ее, чтобы он сам мог убедиться в ее состоянии (она рыдала). Хриплым голосом, с оттенком угрозы она сказала: «Я люблю тебя». 

Леонард уставился на нее. Его брови задергались, и он неожиданно скатился с матраса. Затем встал, голым пересек комнату, на корточках порылся в ее сумке и вытащил из нее «Речи влюбленного». Перелистав несколько страниц, он нашел то, что искал, и, вернувшись в постель, передал ей книгу.

Я люблю тебя.

jet’-aime / Я люблю тебя

Мадлен читала эти слова, и все тело ее наполнялось счастьем. С улыбкой она посмотрела на Леонарда. Он пальцем приказал ей продолжать чтение. Эта фигура речи означает не декларацию любви, не чистосердечное признание, но лишь повторяющееся свидетельство любовной мольбы. И вдруг ощущение счастья ушло, захваченное чувством угрозы. Она уже не хотела быть обнаженной и, послушно продолжая читать, сдвинула плечи и укрылась под простыней.

Первое сделанное признание «Я люблю тебя» уже лишено всякого смысла.

Сидевший на корточках Леонард ухмыльнулся.

И тут ему в голову полетела книга.


Нью-Йорк, октябрь 2010 г.