24 Dec 2018

Новый перевод еврейской Библии

Как-то осенним утром, сидя в своем доме на холмах Беркли, литературный критик и переводчик Роберт Альтер рассказывал мне, с какими проблемами ему пришлось столкнуться при переводе еврейской Библии.

Подтянутый восьмидесятитрехлетний Альтер сидел на мягком диване, и на лице его читалось выражение кошачьей настороженности. Через венецианское окно за его спиной был виден пышный сад, из-за его левого плеча иногда выглядывала птичка колибри, и взмахи ее крылышек служили знаками препинания, разделяющими поток его речи. Время от времени он бросал быстрый взгляд на только что законченный им полный комментированный перевод еврейской Библии — от Книги Бытия до Паралипоменона, объемом свыше 3 тысяч страниц, три тома которой занимали почти весь журнальный столик. Опубликованные меньше месяца назад, эти книги стали кульминацией работы, длившейся почти четверть века.

Альтер объяснял свое решение отказаться от слова «soul» (душа) — этим словом переводилось древнееврейское слово nefesh, и оно было излюбленным вариантом английских переводов Библии, начиная от Библии короля Якова 1611 года. Но посмотрим на текст Книги пророка Ионы (2:6), где Иона в чреве огромной рыбы возопил в скорби и страхе перед близкой смертью. По версии Библии короля Якова Иона говорит о Средиземном море: «объяли меня воды до души моей» — в оригинале — nefesh. Альтера не устраивает слово «душа» по причине его христианской коннотации — бестелесной и бессмертной сути, т.е. дуализма, разделяющего тело и душу. Слово nefesh, напротив, ассоциируется с материальной, смертной частью, с тем, что делает нас живыми на этой земле, т.е. с телом.

«Итак, — говорил Альтер неспешно и в слегка ироничном тоне умудренного опытом комментатора, — это древнееврейское слово nefesh может иметь разные значения. Оно может значить «дыхание» или «дух жизни». Оно может значить «горло», «шея» или «пищевод». Иногда может подсказывать значение «кровь». Оно может значить «человек» или даже «мертвый человек», «труп». Или это может быть «желание» или вообще «жизнь». Но все это не совсем то же, что «душа».

«Но, — задал я Альтеру вопрос, — разве слово «душа» не усиливает драматизма напряженной эмоции? Я сослался на другую невероятно выразительную строчку из Псалма 69 из Библии короля Якова с переводом слова nefesh: «Спаси меня, Боже, ибо воды дошли до души моей».

«О, да, — улыбнулся Альтер, — эта строчка действительно звучит достаточно эмоционально, но это не то, чего хотел поэт. И замечу, что фраза «ибо воды дошли мне уже по шею» … тоже звучит довольно драматично».

Позднее я сверился с текстом стиха Ионы и увидел, что перевод Альтером этой строчки соответствует формальной структуре стиха. Строчка начинается жалобой Ионы, что воды объяли его до nefesh, шеи, как у Альтера, а заканчивается восклицанием, что его голова «обвита морскою травою». В библейской поэзии часты парные стихи с аналогичными образами, поэтому Альтер выбрал слово «шея», логично сочетающееся со словом «голова» во втором параллельном стихе. Не нужно знать этимологии древнееврейского слова, чтобы увидеть, что «душа» не вписывается в этот параллелизм. Поэтическая структура диктует собственную логику.

Отыскивание формальных структур такого рода в древнееврейском тексте, выяснение их значений и доказательство их релевантности составляло главную миссию Альтера как литературного критика в течение всей его жизни. Как переводчик он работал над каждым стихом еврейской Библии один за другим, стремясь показать эти структуры в английском переводе — в некоторых случаях, впервые. За время своей профессиональной деятельности он внес большой вклад в укрепление репутации Калифорнийского университета в Беркли как крупнейшего мирового центра гебраистики. Отрывки из его перевода Библии, публиковавшиеся раз в несколько лет с начала 1990-х, быстро раскупались и были высоко оценены критиками. В частности, Джеймс Вуд писал, что том переводов Альтера, изданный в 2004 году — «Пятикнижие Моисея» — «заставляют зазвучать по-новому слова, которые, возможно, уже стали слишком привычны тем, кто вырос на Библии короля Якова, иногда создавая полезную дистанцию». Теперь, наконец, у нас есть полный перевод.

Но что, спросил я Альтера, подвигло его на то, чтобы взяться за такой огромный труд? Что именно не устраивало его в сотне уже существующих переводов на английский язык? В ответ он привел пример, процитировав 13 стих первой главы «Песни Песней», в популярном переводе Еврейского издательского общества: «Для меня возлюбленный/ ладанка мирры, что меж грудей моих» [слову «ладанка» в английском тексте соответствует “bag”’ — «кулек», «сумка», «мешок», а конец второго стиха: “lodged” — «размещенная», «засевшая», «застрявшая» меж грудей моих» — прим. переводчика]. Дойдя до слова «bag», он выразительно посмотрел на меня, и в его взгляде было глубокое осуждение. Выражение его лица полностью соответствовало последующему комментарию: только такие переводчики, которые совершенно лишены чувства стиля, у которых отсутствует даже в зачаточном виде понимание коннотативной стороны языка, и еще в меньшей степени, понимание того, что такое сексуальная привлекательность, могут оживить эротический стих словом такого рода. А потом еще это другое слово.

«Lodged»? — обратился ко мне Альтер, — «застрял как куриная кость?»

Альтер предложил собственный перевод этого стиха: «A sachet of myrrh is my lover to me,/All night between my breasts» («Для меня возлюбленный/саше с запахом мирры/всю ночь меж грудей моих») — звучит намного более обольстительно с мяукающей трехкратной аллитерацией звука «М» в словах «myrrh, my, me», параллельной трехкратному «Р» в древнееврейском оригинале — tsrorr hamor.

Но этот перевод также смело отходит от оригинала. Если в первом стихе Альтер точно сохраняет синтаксис оригинала, то во втором он убирает соединяющий глагол «yalin», который в переводе Еврейского издательского общества звучал как “lodged” («размещенная» или «застрявшая») и использует игру слов др. евр.«laila» — «ночь». Полное удаление глагола каким-то образом усиливает драматичность и передает ночное настроение. И если древнееврейское слово оказалось спрятанным в английском, в таком спрятанном виде его присутствие ощущаться сильнее.

В «Песне Песней», как сказал мне Альтер, «видно, как древние библейские авторы одинаково обыгрывали поэтические и эротические возможности. Из этих стихов ясно видно, что их авторы хорошо знали условности поэтического языка своих предшественников — и в этом, я думаю, объясняет, почему было и остается так интересно следить за тем, как эти условности слегка расшатывались.

А что это за условности? Каким, собственно, образом, «Песнь Песней» — этот пикантный поп-альбом, песни из которого, вероятно, распевались в древних кабаках — оказалась частью Священного писания?

«Это язык, — объяснял Альтер, — художественность еврейской Библии, ее палитра, сложный рисунок и композиция, которую мы не можем увидеть во всей полноте, особенно учитывая, что они утонули под слоями позднейших теологических и исторических интерпретаций. И с моей точки зрения, задача восстановления всех исходных цветов и оттенков — всех нюансов — еще не выполнена до конца».

Ни одну книгу не переводили так часто, как Библию, потому что ни одна книга так широко не переиздавалась. Библия — это не только первый бестселлер всех времен, она никогда не переставала им быть, особенно в США, где в обычный год объем ее продаж составляет около полумиллиарда долларов. Легионы читателей Библии постоянно жаждут новых переводов. Один из таких переводов, симпатичный Альтеру, представляет собой свободный пересказ на разговорном языке под названием «The Message» («Послание»). Автор его преп. Юджин Х. Петерсон, и я несозданный мир в начале Бытия описывается как «суп из ничего», а Бог приказывает своему новому произведению словами: «Земля! Зеленей!».

Но большинство переводов, все-таки, более стандартны. Сегодняшние популярные версии заказываются, главным образом, религиозными властями, и выполняются комиссиями в соответствии с утилитарными нуждами паствы или, скорее, ее руководителей. Они вовсе не стремятся отразить художественные особенности ни древнееврейского, ни английского текстов, и еще менее — того и другого вместе, как пытается сделать Альтер. Но религиозные власти и великое искусство не обязательно находятся в противоречии: благочестивые переводчики Библии короля Якова 17-го века сами работали в комитетах, были, по словам Альтера «мастерами английского стиля». В сущности, Альтер считает, что непрекращающееся влияние Библии короля Якова, несмотря на огромную конкуренцию, свидетельствуют о не меньшем желании ее читателей найти в своих библиях искусство, чем собственно доктрину.

«Думаю, что английский читатель, независимо от образования и социального положения, религии или отсутствия таковой, возвращается к Библии короля Якова благодаря ее великолепному языку», — говорит он. «Представьте себе, что Линкольн завершил бы свою речь словами «(власть народа)… никогда не закончится» или чем-то подобным, вместо фразы «не исчезнет с лица земли». Такие слова глубоко волновали тех, кто их слышал, и продолжают волновать и сейчас не только потому, что это цитата из Библии, но и потому, что их звучание трогает нас до глубины души.

И все же, с точки зрения легкости чтения, Библия короля Якова несовершенна. Ее архаизмы не всегда звучат величественно — иногда это просто ненужный балласт. Ее христианский уклон, выражающийся в таких словах, как «душа», безобразных с теологической точки зрения, отвлекает внимание. А некоторые переводы Библии попросту неверны, как мы узнали благодаря развитию ближневосточной филологии и археологии со времени 19 века. Переводчики короля Якова, хоть и были мастерами английского стиля, не проявляли особого интереса или способностей передачи самобытности древнееврейского оригинала, особенно, как считает Альтер, когда дело касалось его поэтической стороны. Если Библия короля Якова показывает, что английский перевод может быть шедевром, она также показывает, что перевод никогда не бывает последней истиной.

Альтер подошел к библейскому тексту сначала как читатель и интерпретатор. В своих первых критических исследованиях Библии, относящихся к 1970-х годам, он боролся с самым распространенным мнением в тогдашней библеистике, утверждавшим, что древние тексты, на самом деле, представляют собой беспорядочную кучу документов. Они считались полезными, главным образом, как источник данных для лингвистов, сравнивающих формы глаголов в языках семитской группы, или историков, изучающих культовую практику семитских народов.

Альтер не отвергал господствующей главной теории, гласившей, что множество текстов сшивалось вместе в течение множества лет различными сектами, преследующими свои цели. В конце концов, швы заметны в самом тексте — например, в дублировании некоторых повествований, в начале — со знаменитыми двумя противоречивыми версиями сотворения Адама и Евы в книге Бытия. По одной версии Адам и Ева были сотворены вместе, а по другой — сначала был создан Адам, который пытался и не смог найти спутника жизни среди созданных вместе с ним существ, и тогда Бог хирургическим путем удалил его ребро и создал из него Еву.

Но в своей книге «Искусство библейского повествования», вышедшей в 1981 году и оказавшей большое влияние, Альтер возражал современным ученым, утверждавшим, что редакторы Библии, должно быть, почти неосознанно, расширили эти тексты, добавив в них «логически не сочетаемые материалы». С точки зрения Альтера, эта идея, которую он назвал «несостоятельной» и «абсолютно превратной», полностью опровергается самими текстами. Эти тексты, особенно в таких явных случаях, как Книга Бытия, демонстрируют тонкую ткань, которая могла быть соткана только целенаправленными усилиями. Показав в своей книге «Искусство библейского повествования», что по своему языку и образной структуре обе версии носят дополнительный характер, Альтер сделал следующее заключение. «Автор Книги Бытия сознательно решил объединить обе версии сотворения человека, понимая, что они, по сути, противоречат друг другу, не желая, однако, дать линейный последовательный рассказ именно потому, что точно понимал противоречивость самой темы, для выражения которой он нашел такой наиболее адекватный с его точки зрения способ литературного выражения».

Альтер предположил, что искусство библейского повествования приняло окончательный вид на поздней стадии редактирования благодаря какому-то деятельному уму, занявшемуся объединением различных частей — фигуре, которая как режиссер фильма, организует материал в единое целое с помощью искусства монтажа. Альтер называет этот прием «художественной композиции» и использует также термин «аранжировщик», заимствуя его у исследователей творчества Джеймса Джойса, обозначающий редактора или редакторов, которые придали тексту его окончательную художественную форму. Это был светский и литературный метод чтения еврейской Библии, но с благочестивой настойчивостью на связности и художественности главных текстов, что привлекало некоторых религиозных читателей.

В свое время книга «Искусство библейского повествования» воспринималась как подрыв устоев. Сегодняшний коллега Альтера Рональд рассказывал мне, что он, тогдашний аспирант филологического факультета, чувствовал в начале 1980-х. Один из его преподавателей отвел его в сторону после занятий и шепотом сказал: «Идите в книжный магазин и купите себе экземпляр «Искусства библейского повествования», но никому здесь нельзя показывать, что вы ее читаете!» «И он не шутил», — добавил Хендель. Одна из бывших студенток Альтера Илана Пардес, в настоящее время профессор сравнительного литературоведения в Еврейском университете в Иерусалиме, писала о том, что «была свидетелем рождения книги или, скорее рождения нового способа мышления в библеистике».

Книга была — и остается на редкость популярной; многим читателям она впервые открыла древний, таинственный и часто перевранный ранее текст. Хотя академическая критика оспаривала подход Альтера, она никогда не могла его игнорировать. Его неустанная и целенаправленная переводческая работа может рассматриваться как растущий вклад в представления обычного читателя, помимо и поверх охранителей текста из академических и церковных кругов.

У Альтера не было твердого плана этой работы («Разумеется, я никогда не собирался сесть и перевести книгу «Левит»», — говорил он мне). Перевод возникал органично. В семидесятых годах, за несколько десятилетий до того, как он всерьез принялся за работу, он столкнулся с технической проблемой — существующие английские версии не передавали литературных структур древнееврейского текста, которые он анализировал в своих критических статьях о библейской литературе. По необходимости, он создавал собственные переводы для того, чтобы можно было приводить их в качестве ссылок. На более позднем этапе он продолжил то, что начал делать для своих критических статей, уже на более широкой и систематичной основе. Объемы продаж явились подтверждением того, что такой подход многим интересен. Начиная с 1997 года — и не включая последнее полное издание — его переводы Библии продавались сотнями тысяч.

Окончательный продукт отражает одно из критических соображений Альтера — теорию «художественной композиции» библейского текста. Несмотря на осторожно сформулированный рекламный текст издателя (первый в истории научный перевод еврейской Библии одним автором!), сама работа представляется актуальной именно тем, как она продолжает работу предшественников и ведет открытый диалог (а иногда дуэт) с современниками.

Цитированная выше версия перевода стиха из «Песни песней», предложенная Альтером («Для меня возлюбленный/саше с запахом мирры/всю ночь меж грудей моих») — прекрасный тому пример. В семантически бесспорном первом полустишии — весь Альтер. Второе полустишие («всю ночь меж грудей моих») — смело свободное, возникло из другой предпринятой в Беркли работы. Он заимствовал его из перевода «Песни песней», выполненного соавторами Чаной и Ариэлем Блох, философами и поэтами, в 1995 году. Он написал к этой книге послесловие и сослался на нее в собственном переводе. Талантливым сведением различных голосов, прошлых и современных, в одно целое Альтер сам проявился как еще один аранжировщик, занимающийся художественной композицией, которая, по его мнению, давно одушевляет этот текст.

Альтер родился в Бронксе и вырос в Олбани в рабочей семье, эмигрировавшей из Литвы в Румынию. Его отец родился на исходе 19-го столетия и подростком воевал в Первой мировой войне. Альтер рассказывал мне, что на этой войне «у отца была какая-то контузия, которая стерла из его памяти первые два языка — идиш и румынский, и единственный оставшийся у него язык был, по словам Альтера, «сальный американский». В годы депрессии его успешная таксотранспортная компания разорилась; когда началась война, он получил работу на танковом заводе в Скенектади, и семья уехала из Бронкса.

Альтер начал заниматься гебраистикой, как многие мальчики из американских еврейских семей — несколько беспорядочно — сначала в контексте культурной традиции, через уроки подготовки к обряду «бар мицва», но и в летних лагерях того времени исключительно на иврите. В литературе и искусстве того времени на темы американских евреев запечатлелись коллективные жалобы детей на то, что родители заставляют их учить иврит, но Альтеру это сразу понравилось, и он решил продолжать учение, даже играя в университетский футбол и участвуя в спортивных забегах. В юности Альтер настолько полюбил этот язык, что большую часть времени проводил за изучения толковых словарей. «Я решил, что если я смогу перенести все из этой книги в собственную голову, я его освою», сказал Альтер.

Пристрастие Альтера к ивриту, возможно, выглядело необычно среди американских евреев его поколения, но его интеллектуальное развитие было вполне типичным. Читательский билет в местной библиотеке стал его пропуском в большой мир. Как многие его сверстники с литературными устремлениями, он окончил государственную среднюю школу и нашел собственный способ войти в центр живой литературной среды Нью-Йорка середины столетия. В моде тогдашней критики была так называемая «новая критика» — аналитический подход, требующий «внимательного чтения» для выделения формальных элементов литературного текста. Будучи студентом Колумбийского университета, он учился у Лайонелла Триллинга до перехода в Гарвардский университет, где получил докторскую степень в области сравнительного литературоведения.

Молодые еврейско-американские литераторы того периода, часто в первом поколении, в том числе, Альфред Казин, Грейс Пейли, Ирвинг Хоу — были очень напористы. Литература для них была формой гражданства. В своем недавнем эссе Синтия Озик, одна из последних оставшихся крупных фигур этой плеяды середины века писала: «мальчики и девочки, отличающиеся воинственной книжностью с головами, полными утопических политических идей, неосознанно утверждающих себя в роли хозяев американской культуры тогда, когда в ней самым решительным образом доминировали так называемые БАСП (белые англо-саксонские протестанты)».

Многие еврейские писатели того времени видели свою миссию в том, чтобы выйти на центральные роли в американской литературе: не просто овладеть английским языком, но переделать ее собственными голосами. О романисте Соле Беллоу, герое того поколения, Озик с гордостью писала, что он «перевернул американский язык». Насколько справедлива эта оценка, вопрос, конечно спорный, но она действительно отражает амбиции и самоформирующиеся устремления этого момента в середине столетия. В качестве молодого критика Альтер активно участвовал в этом проекте. В книге о современной еврейской литературе 1969 года, составленной из статей, опубликованных в разных журналах, Альтер пропагандировал Белоу, в частности, заявляя, что «гегемонии БАСП в литературе пришел конец».

В глазах литераторов того поколения версия Библии короля Якова играла огромную роль — наряду с Шекспиром она воспринималась как один из источников всей английской литературы, особенно в Америке. Альтер писал: «Именно в Америке наиболее полно реализовался потенциал воздействия перевода [Библии короля Якова] на основы языка и образности всей культуры». И в отличие от текстов Шекспира, Библия, или, по крайней мере, ее первая часть, называемая Ветхим заветом — название, которое до сих пор несет пренебрежительный оттенок, оказалась чем-то вроде фамильного наследия евреев. Это один из немногих текстов, лежащих в основе как еврейской, так и англо-американской традиции. И хотя Альтер и его коллеги были сражены английским языком Библии короля Якова, где-то в глубине их сознания жила мысль, что главное еврейское наследие давно узурпировано церквями, школами и текстами, написанными белыми английскими протестантами. Своим отточенным и художественно выдержанным переводом Альтер помог создать достойное место для еврейской Библии как Библии, глубоко вошедшей в англо-американскую литературную традицию, и спас ее от пребывания во второсортном статусе.

Альтер часто сочиняет фразы, которые странно звучат на английском языке, отчасти потому, что в них скрыты связи с древнееврейским языком. Теоретик перевода Лоренс Венути, цитированный Альтером, делит переводы на те, что «остраняют» текст или открыто указывают, что изначально текст был написан на другом языке, и те, которые «одомашнивают» или прячут все следы исходного языка. По мнению Венути, первый тип перевода «стремится запечатлеть лингвистические и культурные различия». Альтер утверждает, что его перевод Библии опирается на концепцию «остранения», и этот подход придает неожиданную и даже крайне резкую актуальность, особенно тем фрагментам, которые могли казаться привычными.

Вот как выглядит в версии Альтера известное начало Главы 21 Книги Бытия, части истории Исаака, чудо-ребенка, родившегося у 90-летней Сары и ее 99-ленего мужа Авраама: «И выделил Господь Сару». Словом «выделил» Альтер перевел слово «pakad». В Библии Короля Якова и многих других после нее это слово переводится как «посетил». В версии Еврейского издательского общества это слово переведено как «вспомнил». В других переводах — «сдержал слово», «заметил», «был милостив к», «не забыл», или «благословил». Хороший литературный вариант предложен практичным современным переводчиком Эверетом Фоксом — «учел». Действительно, в слове «pakad» есть что-то численное и даже административное. (В других местах Библии в контексте переписи населения слово «pakad» означает «сосчитать»; в современном иврите оно связано со словами «служащий», «клерк» и «перекличка»). Сплетая в одно семантику численности и след бюрократической обыденности, Альтер получает тревожный глагол «выделил», а вместе с ним целый слой нового напряжения всей истории.

Сара только что родила первенца, сына; по-древнееврейски имя ему Ицхак, «тот, который смеется». Среди празднества его чудесного рождения девяностолетняя мать произносит собственный каламбурный комментарий по поводу имени сына. По версии Библии короля Якова, она говорит: «Бог рассмешил меня, так что все, кто услышат, засмеются вместе со мной». И этой интерпретации соответствовали почти все переводы на английский язык с 1600-х годов, и переводы на многие другие языки до перевода на английский.

Альтер отдает должное высказыванию Сары как поэтической речи, разделяя строки прозы так, как если бы они были строками поэзии: «Смешной сделал меня Бог/кто ни услышит, рассмеется надо мной». Эта незнакомая Сара не похожа на ту, что мы знаем из других переводов, она не смеется со всеми и не отказывается от резкого слова. И хотя по-английски это звучит странно, Альтер оставил двусмысленную конструкцию иврита — «смешной… сделал меня», и у него Сара прямо говорит, что общество смеется не с ней, а над ней. После рождения ребенка, она чувствует себя высмеянной, опозоренной и социально разжалованной. В конце жизни, когда ей можно бы наслаждаться привилегией своего старшинства и пользоваться уважением, она опасается, что ее превратили в повод для острот.

Этим переводом состояние Сары описывается как послеродовое отчуждение; ее замечание превращается в мучительное свидетельство изоляции патриархальным обществом через смех. Делает ли это из Сары героиню? Не совсем. На самом деле, изображенная в этом страдальческом свете, она становится сложнее, и яснее проявляются мотивы ее ужасного поведения в следующем эпизоде, когда она мстит Агари, иностранке, много ниже ее по социальному статусу, которую она считает соперницей.

Если бы у нас не было ничего, кроме традиционного английского перевода, где смех Сары изображается как радостный смех знаменитости, ее последующие действия против Агари могли бы толковаться как мелочность и каприз. Может быть, женоненавистническая традиция переводов предпочитала видеть в Саре безумную, а не гонимую женщину, называющую вещи своими именами. Если Сара представляется радостной, последующий цикл трагических событий, когда Авраам едва не убивает обоих детей — Сары и Агари, придется считать серией несвязанных эпизодов, результатом каприза таинственного божества. Перевод Альтера допускает возможность того, что действия Сары — логичная реакция на жизнь в обществе, где женщин сталкивают друг с другом в соревновании за мужского наследника.

Альтер не первый заметил боль Сары за ее смехом. Такие предположения строились в течение столетий, а с 1970-х годов это стало специальным разделом исследований среди критиков-феминисток. Несмотря на это, главные переводы, которые попадают к большинству читателей, продолжают «одомашнивать» ситуацию Сары, заставляя ее играть роль счастливой молодой матери. В «остраненном» тексте Альтера эта маска сорвана. Смех здесь над Сарой. И он ожесточает.

А что сам Альтер видит сквозь маску текста? Когда мы сидели на воздухе, в его загородном саду, греясь в теплых лучах солнца Беркли, я спросил Альтера, получал ли он, проведший столько часов в своем кабинете за изучением древнееврейских авторов, какой-то знак от человека по другую сторону текста.

«Когда я работал над Книгой пророка Даниила, было несколько моментов», — ответил мне Альтер после небольшой паузы, когда я чувствовал присутствие, как вы сказали, человека».

Этот ответ меня удивил. Несмотря на знаменитые образы — персты человеческой руки, наносящие письмена на стену, зверь с 10 рогами, пещера льва — книга пророка Даниила не слишком популярна среди сегодняшних читателей. Альтер, например, считает ее апокалиптические образы скучными. Так почему же Даниил так тронул его?

«Когда я работал над его словами, я вдруг понял, что автор в некоторых из этих текстов чувствовал себя очень неуверенно в иврите. Это открытие и наблюдение над тем, как он сражается с этим языком, каким-то странным образом приблизило ко мне этого автора», — сказал Альтер.

Книга пророка Даниила почти наверняка самая поздняя в Библии, созданная тогда, когда иврит больше не был разговорным языком и пришел в упадок. Это одна из немногих книг Библии, где целые большие отрывки написаны по-арамейски. И этот отход от языка отражает не только историческую ситуацию, в которой находились авторы Книги пророка Даниила — ученые считают, что они жили в условиях иностранного господства и религиозных преследований со стороны греков Селевкидов во втором веке до н.э.

Он, собственно, становится темой повествования, изображающего такой же кризис, но переносящий его на более ранний период пленения иудеев царем Вавилона, призванных расшифровать таинственные письмена на стене.

Книга пророка Даниила ясно показывает, что проблемы перевода возникли не позднее, по окончании библейской истории, а были связаны с ней изначально. Даниил, как и его авторы — поздно прибывший участник пышного празднества, на котором он, в значительной степени, гость. Он пытается справиться с «остраненным» текстом в чужом царстве — писатель в мире глобализации, которому остается расшифровывать письмена на стене.

«Вы ассоциируете себя с ним?», — спросил я у Альтера.

Он засмеялся. «Думаю, многие писатели, многие люди увидят в этой борьбе какое-то отражение себя», — ответил он мне, — «А переводчики — вне сомнения».

Оригинал статьи