16 Января 2019

Колонка 25

Когда-нибудь должен возникнуть язык, 
в котором слово «яйцо» сократится до «о»
и все.
И. Бродский AB OVO

Перевод – это всегда кража. Пусть невольная, стыдливая, неосознанная, но кража. Как правило, переводчику не представляется возможным в этой краже оправдаться, поскольку редактор перевода и его читатели не владеют языком оригинала в той степени, в которой можно почувствовать все тонкости языковых переходов. Хороший перевод сам по себе является продуктом сложного социо-культурологического анализа текста, который часто на подсознательном уровне происходит в голове переводчика, совмещающего отображаемые языком оригинала реалии МЕСТА и ВРЕМЕНИ автора, с реалиями, в которых проходит жизнь будущих читателей перевода.

В этом анализе переводчик остается один на один с двумя языками и только он и никто другой будет решать, каким увидят автора иноязычные читатели. Когда впервые читаешь на английском языке рассказы О. Генри – с языком тяжеловесным, как бы медленно-раскачивающим сюжет, подчеркнуто приглушенным, – то потрясаешься искрометностью, внутренней динамикой и грустным (почти чеховским) сарказмом, которым наполнили их  К. Чуковский, М. Лорие, Н Дарузес, Е. Калашникова. К сожалению, их состояние «между языками» в процессе этих переводов так и осталось «за скобками» для иноязычного читателя. Может быть, если бы они сумели это состояние описать, хотя бы в подстрочнике, нам легче было бы совместить в своем сознании англоязычного и русскоязычного О. Генри, Шекспира и Фроста…

Много лет спустя, переводя на русский язык Джона Апдайка, я сам уже почувствовал острую необходимость «исповедоваться» в побудительных мотивах того или иного выбранного мною языкового перехода. За двенадцать лет, прошедших с момента моего отъезда из СССР, русский язык стремительно насыщался (хотя, не могу сказать, чтобы всегда при этом обогащался) лингвистическими «кальками» из жизни, проходившей по ту сторону рухнувшего занавеса.  Мне стало просто необходимым проверить, как эти «кальки» будут поняты и приняты по его другую сторону. И здесь мне очень повезло – рукопись моего перевода попала к редактору одного крупного московского издательства, имевшей переводческое образование и большой стаж переводческой работы. Она (назовем ее здесь Редактором) не стала перечеркивать и кромсать  куски моего перевода, а предпочла просто разговаривать со мной, посылая мне свои комментарии и предложения в виде ссылок на определенные части текста. Сначала я отвечал ей неохотно, разрозненно и нерегулярно, а потом втянулся, и постепенно мой черновик перевода превратился в «подложку» нашей заочной дискуссии. Я вел ее не только (и, может быть, не столько) как переводчик, но как заинтересованный читатель и наблюдатель языковых и культурных этимологий на границе языковых состояний.  В результате нашей двухмесячной  переписки возникли эти заметки на полях, которые я уже не могу отделить от самого перевода.

FREE
by John Updike
(New Yorker, January 8, 2001)

            “She has such lovely eyes.” The remark had come from his mother, on one of her visits to the town where Henry and Lila, married to others, lived at the time. She could not have known that her son and Lila were having an affair – one which, like an escaped field fire, kept flaring up each time they thought they had stumped it out. But Lila would have known that this was her lover’s mother, and that would have injected an extra animation, an eye-sparkle, into the conversational courtesies she showed the older woman. Once, her mother had been the visitor to their superheated circle of young couples, and Henry had marveled at this stout, sixty-something woman’s profile at the little party Lila gave, how a person as doughy and plain and desexed could have produced such a beauty, such a lithe and wanton source of rapture.

            His mother’s remark had given his illicit love a ghostly blessing, and the two women did share a love of nature – they knew the names of birds and flowers, and when he and Lila met it was often in the wilds, in a lakeside cottage that a liberated friend, an older woman, lent her, on the woodsy far edge of an adjacent town. The off-season chill, and the musty smells of the canvas and the wicker summer furniture and a bare mattress and a disconnected refrigerator, gave way to the aromas of their own naked warmth, as the lake twinkled outside the window and squirrels pattered across the roof. Linda under him, he poured his gaze down into her widened eyes, indeed lovely, a hazel mixed of green and a reddish brown ringing the black pupils enlarged by the shadow of his head. There was a skylight in the cottage, and he could see its rectangle, raggedly edged with fallen twigs and pine needles, reflected in the wet convexity of her startled, transfixed eyes.

            His mother had never warmed to his wife: Irene was too citified, too proper, too stoical. For Henry, she had been a step up, into a family of comfortably well-off lawyers, bankers, and professors, but a small incessant society of their home her dispensations of intimacy were measured, and become more so rather than less. Henry tried to restrict his appetites to match, and rather enjoyed his increasing dryness, his ever more effortless impersonation of a well-bred stick. His mother, whose ambitions for him took something florid from her unfulfilled hopes for herself, saw his construction and resented it; her resentment fortified him when. With Lila more intensely than with several others, he strayed from fidelity and inhaled the wild, damp outdoor air.

            Damp: he never forgot how Lila had abruptly stripped, one sunny but chill October day, and executed a perfect jack-knife – her bottom a sudden white heart, split down the middle, in his vision – into the lake, off the not yet disassembled dock and float. She surfaced with her head small and soaked as an otter’s, her eyelids fluttering and her mouth exclaiming, “Woooh!”

            “Didn’t that kill you?” he asked, standing clothed on the wobbly float, glancing anxiously about for the spying strangers that all these autumnal trees might conceal.

            “It’s ecstasy,” she told him, grimacing to keep her teeth from chattering. “If you go forward to meet it. Come on. Come in, Henry.” Treading water, she spread her arms and butterflied her body up so her beasts were exposed.

            “Oh, no,” he said, “please,” yet had no choice, as he saw this erotic contest, but to drop his clothes, folding them well back from the splash, and to dare an ungainly, heart-stopping lurch into the black lake water. The pink leaves of swamp maples, withered into shallow boat shapes, were floating near his eyes when he came up; his submerged body felt swollen and blazing, as if lightning had struck it. Lila was doing an efficient crawl, her tendony feet kicking up white water, away from him, toward the center of the lake. He gasped for breath, dog-paddling back to the dock, and from this lower perspective saw the trees all around as the sides of a golden well, an encirclement holding him at the center of the dome of sky. This was one of those moments, he thought, when a life reaps the fruits that nature has stored up. This was health: that little wet head, those bright otter eyes, that tufted, small-breasted body at his disposal when the electricity ebbed from his veins and their skins were rubbed dry on the towels Lola had foresightedly brought.

            But even then the less healthy world intruded. He wondered if Irene would smell the black lake on him, with its muck of dead leaves. She would wonder why his hair was damp. He was not good at adultery, not as good as Lila, because he could not give himself, entirely, to the moment, rushing forward to meet it. His mother’s blessing did not save him from gastritis, and an ominous diagnosis from his doctor: “Something’s is eating at you.”

            The justice of the phrase startled Henry; his desire for Lila was a kind of beast. It would pounce at unexpected moments, and gnawed at him in the dark. “Work,” he lied.

            “Can’t you ease up?
“Not yet. I have to get to the next level.”

            The doctor sighed and said – there was no telling, from his compressed and weary mouth, how much he guessed or knew – “In the meantime, Henry, you have to live on this level. Give up something. You are trying to do too much.” The last was said with an emphasis that struck Henry as uncanny, like his mother’s blessing out of the blue. The air itself, his illusion sometimes was, hovered solicitously over him, a web of witnesses, superintending his fate, while he plodded on in a fog.

            He resigned from his church’s fundraising drive, of which he was co-captain. This, and giving up coffee and cigarettes, made his stomach a little better, but it did not cease to chafe until Lila suddenly, for no reason she ever explained, confessed to Pete, her husband. Within the year, they moved to Florida; within a few more years, the word came back, they were divorced. Her marriage had always been mysterious to him. “He doesn’t need me,” she had said once, her eyes breaking into rear tears, while she focused somewhere over his shoulder. “He needs my asshole.” Henry couldn’t quite believe what he heard, and didn’t dare ask her to clarify. There were many things, it occurred to him, that he didn’t want to know; no wonder other people struck him as so wise. Though life brought him advancement at work, and vacations in Florida and Maine, and grandchildren, and, with Irene’s guidance, and even more persuasive impersonation of well-bread stick, there was never another beast; such fires burn up the field.

            In time, Irene died, of cancer in her sixties, and he was free. By way of his friends – those inescapable knowing friends – he had kept track of Lila, and knew that she was again unmarried, after two post-Pete marriages: the first to an older man who had left her some money, the second to a younger man who had proved, of course, unsuitable. He learned her address, and wrote her a note suggesting he come see her. It had been his and Irene’s custom to visit Florida for two weeks in midwinter, staying in favorite inn on an island off the west coast – more Irene’s favorite than his. The inn smelled of varnished pine and teak, and had stuffed tarpon and swordfish mounted in the long corridors, and photographs of old fishing parties and hurricane damage; on the sunny broad stair landings stood cased collections of shells, the ink on the dried curling labels quite faded. It smelled of Florida when it was a far place, a rich man somewhat Spartan paradise, and not yet the great democracy’s theme park and retirement home. Yet since Irene’s death, after the two years of shared agony, of hospital trekking, of rising and falling hopes, of resolute hopelessness and then these posthumous months of relief, grief, and alarmingly persistent absence, Henry had grown timid of straying from the paths she had marked out for them to travel.

            The inn was on the west coast, below Port Charlotte, and Lila’s condo in Deerfield Beach, on the east coast, above Fort Lauderdale, so it was an arduous drive, south and then east into the sun, against what felt like a massive grain in the monotonous Everglades landscape. Then the east-coast congestion, the number of aggressive dark-skinned drivers, the blocks of white-roofed one-floor houses laid out for miles on the flat acres of sand like a kind of sunbaked greater Chicago, disoriented him; old age, he was discovering, arrived in increments of uncertainty. Street signs, rearview mirrors, and one’s own ability to improvise could no longer be trusted. He asked directions three times, steering away from the young people on the bright streets and pulling up alongside skittish and wary seniors, before finding Lila’s condo complex; squintingly he doped out the correct entrance and where the parking area for visitors was hidden. He was inside a three-story quadrangle, each unit facing inward with a screened sunroom. Piece of scribbled paper in hand, he matched the number there to one on a ground-floor door; when his ring was answered he had trouble relating the Lila of his memory and imagination to the tiny woman, nut-colored face crisscrossed by wrinkles, who opened the door to him. Her face had seen a lot of sun in these past thirty years.

            “Henry dear,” she said, in a tone more of certification than of greeting. “You’re over an hour late.”

            “The drive was longer than I thought, and I kept going around and around within a couple of blocks of here. I’m so sorry. You always said I was slow.” From the way she held her face up and motionless he gathered he was supposed to kiss it; he abruptly realized he had brought her no present. It had been the nature of their old relationship for him simply to bring his body, and she hers. Her cheek had a dry pebbled texture beneath his lips, but warm, like dog’s paw pads.

            “I can’t complain lunch has gotten cold,” Lila said, ‘since it’s cold salad, chicken, in the fridge. I began to think you might not make it at all.”

            More than once before, he had failed to show up – some sudden obstruction at work or in his duties at home. That her anger never lasted or triggered a permanent rupture had indicated to him that, strangely, he had had a hold over her much like hers over him. In her voice now, he heard hardly a trace of Southern accent, just a softening of the edges. But her manner was edgy enough; she might be one of those spoiled, much-married women who say whatever rude sharp thing comes to them, take it or leave it, as if sassy were cute. Her clothes – lavender slacks, a peach silk shirt with the two top buttons undone, white platform sandals, magenta toenails – had that Florida swagger, which women anywhere else wouldn’t dare at her age.

            “Please forgive me,” he said playing his country card, until the drift of the hand came clearer. His heart had been thumping throughout his long drive, to the point where he imagined an onset of fibrillations, and his panic had grown as he searched the blocks of Deerfield Beach, with their unreal green lawns and ornamental lemon trees. Now that he was here in Lila’s presence, a step away from embracing her, a kind of glazed calm, a sweat of suspension, came over him, as it used to when Irene would take a sudden downward turn, or during those endless last nights when there was nothing for him to do but stay awake, hold her hand, and feed her ice chips. How marvelous he had been, the network of friends confided to him when it was finally over. To himself he had just been dogged, obedient to one of the few still unchallenged phrases of the marriage vows, “in sickness and in health.”

            He became aware, at his back, of splashing sounds. There was a pool in the center of the quadrangle of condos, and her sliding doors were open to admit its sounds, along with those of shuffleboard disks sliding on concrete, cars revving up, palm trees rustling in their antediluvian discomfort, glasses and ice cubes clinking on a tray somewhere in another screened-in room looking out on the wide shared space. A memory of Lila’s little lake, her white body knifing into the cold water, brought him to recognize, as she swayed on her ungainly footgear ahead of him toward her dining room, that she had kept lithe, though the years had redistributed her weight toward the middle, and loosened the flesh of her brown arms. Her salt-and-pepper hair was cut short in this hot climate and fitted close around her tidy skull, on its supple swimmer’s neck. The old beast lived, and sluggishly stirred within him, chafing his stomach; in an abrupt collapse of all the rest of their lives he felt at home with this woman, their two bodies moving phantasmally among the rush-seated chairs, the glass tabletops, the faintly musty furniture of perpetual summer. “I always did,” Lila said. Forgive him. For what? For fucking her? For leaving afterward, in his own car, hurriedly down the dirt road in a semi-panic?

            Over the chicken salad and white wine, and iced tea and Key-lime pie, they caught up with enough of their decades apart. Her husbands, his spousal tragedy, their scattered children, their expectable aches and predictable exercises with which they tried to stay in shape, to preserve the sensation of youth as long as they could. They shared a vanity, it seemed to him, in regard to their physical health.

            “Why did you tell Pete, and come South?” he asked at last. “Was it to escape me? Was there no other way?”

            It was if she had forgotten, and had to strain to see such a distant moment. “Oh… we’d often talk about Florida, and then the right job for him came up. I had to clean house. You were dirt under the bed. Dear Henry, don’t look so sad. It was time.” As she turned her head, he remembered her mother’s profile; Lila was now identical.

            Lila had, he saw as he watched her talk and gesture, become vulgar, in the way of a woman with not enough to do but think about her body and her means; yet a vulgar greed for life was part of what he had loved. It had been direct and simple. In two hours, they had said enough; they had never been ones for long confidences or complicated confessions. Their situations had been obvious, each to the other, and their time together had been too intense, too rare, too scandalously stolen, for much besides wonderment and possession. Now, as the shadows deepened in her touching condo, with its metal furniture and mall-bought watercolors, and the westering sun reached across the rattan mats toward the room where they sat still at the glass table, having returned to white wine, a vast uneasiness seized him; he was not used to being alone with her this long, this late into the afternoon.

            She stood up, firmly on her bare foot. She had eased out of the awkward sandals; the straps had left red welts on her bony blue-veined insteps. They had been tendony and blue-veined thirty years ago. “How about a swim?” she asked.

            “So late?”

            “It’s the best part of the afternoon. The air’s still warm, the kids have gone in, hydrotherapy is over.” She touched her shoulders, as if to begin undressing.

            “I don’t have a suit.”

            “You can use one of Jim’s. He left about three.” She laughed. “You can let out the waist string. He was just a kid. He used to strum his knuckles on his abs and expect me to be thrilled.”

            Henry stood, pleased to be standing, once again, and without hurry, next to Lila – her serious small mouth, its upper lip now wearing a comb of small creases, and her lovely eyes, gleaming like jewels in crumpled paper, bright hazel remembrances of his mother’s desire to have him live, to be a man, for her. He panicked at the invitation. “I -”

He, too, had been unfaithful, as she had been with Jim’s abs, with Jim’s predecessor’s money, with Pete and his uses her. For two years he had lain besides Irene feeling her disease growing like a child of theirs. He had stayed awake in the shadow of her silence, marveling at the stark untouchable beauty of her stoicism; in the dark her pain had seemed incandescence. Toward the end, in the intervals when the haze of pain-killers lifted, she spoke to him as she never had, lightly, as to another child whom she did not know well but with whom she had been fated to while away a long afternoon. “I think they might have been just kidding us,” she confided one time. “Suppose you don’t get to take a trip to Heaven?” Or again, “I knew I was boring to you but, but I didn’t know how else to be.” In her puzzlement at his tears she would touch his hair, not quite daring to touch his face.

“I’d better get back,” he said.
“Back to what?” Lila asked

To that inn Irene had loved, with its stuffed fish and nameless saved shells, in Spartan comforts. To the repose he found in imagining her with him. Since her death she was wrapped around him like a shroud of gold and silver thread.

“You were always getting back,” Lila said. Her tone wasn’t rancorous, merely reflective, her tidy head tilted perkily as if to acknowledge what she was: a little old lady still game to take her chances, to play her hand. “But you’re free now.”

Back in the front room, Henry already saw himself out the door, under an enclosed sky that was rectangular this time. It would be a long drive, against setting sunlight, through the great south Florida swamp. “Well, what is free?” he asked. “I guess, it’s always been a state of mind. Looking back at us – may be that was as free as things get.”

Джон Апдайк
Вольная птица 1

– У нее и правда красивые глаза, – это были слова его матери, когда она в очередной раз приехала навестить сына Генри в город, где тот жил со своей женой. В этом же городе со своим мужем жила Лайла. Откуда было знать его матери, что у ее сына и Лайлы был роман – один из тех, которые похожи на степной пожар от неосторожно брошенной спички. И как его ни туши, он все равно пробивается назад. Лайла, однако, хорошо знала, что имеет дело со своей тайной свекровью, что привносило в ее отношения с пожилой женщиной неестественную живость, блеск глаз и всевозможные словесные церемонности2.  Как-то раз, когда мать Лайлы была в компании разгоряченных молодых пар на небольшой вечеринке, которую устроила для них Лайла, Генри поразился, разглядывая в профиль эту тучную особу, которой было явно за шестьдесят, как могла она – рыхлая, неприметная, лишенная каких-либо признаков пола, – произвести на свет такое маленькое чудо, такой чувственный возбудитель восторга. Замечание матери словно отпустило ему грехи незаконной любви. Кроме того, у обеих женщин была общая любовь  к природе – они знали названия почти всех местных цветов и птиц. Зная эту любовь, он часто встречался с Лайлой в маленьком коттедже, на берегу озера, на самой окраине их городка. Коттедж этот старшая по возрасту и свободная от предрассудков подруга Лайлы отдавала в их полное распоряжение. Холодная осенняя погода, затхлый запах холстины3 и плетеной летней мебели, голый матрас, холодильник, отключенный на зиму, словно пробуждали тепло их обнаженных тел4. За окном рябилось озеро, и белки безнаказанно носились по крыше. Наклоняясь над Лайлой, он погружал свой взгляд в ее широко раскрытые глаза, которые и, правда, были красивы – зеленовато-карие, цвета незрелого лесного ореха с черными зрачками, увеличенными в наброшенной от его головы тени. В крыше коттеджа было прорублено окно, и он мог видеть его прямоугольные очертания в зазубринах5 веточек и сосновых иголок, отражавшихся во влажных сводах ее вспугнутых, пронзительных глаз.

  • Редактор: Заголовок звучит красиво, но он обязательно должен перекликаться с последней фразой рассказа.
  • Переводчик: это самый сложный вопрос перевода данного рассказа и мои соображения по нему приведены ниже.

2. Словесные церемонности

Редактор: такого слова (церемонности) нет, и оно ничего не добавляет к уже сказанному.Лучше – знаки внимания или знаки вежливости.
Переводчик: если уж в лоб, тогда – словесные (conversational) учтивости. Однако слово «церемонность» существует (см. Сводный словарь современной русской лексики, т.2.). Толковый словарь Даля дает одно из значений слова «церемонничать» как «проявлять светскую вежливость», что и  следует из оригинала, а слово «церемонность» как «относящееся к церемонии свойство». Знаки внимания, знаки вежливости – конструкции, имеющие более широкое значение, подразумевающие не только словесные учтивости, но и всевозможные жесты, позы, поступки и т.д.

3. Холстина

Редактор: Лучше холст или рогожа
Переводчик: – в современном русском языке слово «холст» обозначает не только материал, но и картинное полотно, однако на наличие последнего оригинал не указывает. Слово же «холстина» – точное русское слово, обозначающее материал.

4. Тепло их обнаженных тел

  • Редактор: С точки зрения смысла – в их обнаженных телах
  • Переводчик: Уж если следовать оригиналу, что называется, в лоб, тогда – «давали выход ароматам их собственной обнаженности»(gave way to the aromas of their own naked warmth), а это именно «пробуждали тепло их обнаженных тел»

5. Очертания в зазубринах

Редактор: Грамматически правильно – очертания с зазубринами
Переводчик: напротив, очертания с зазубринами – не по-русски, а вот очертания в зазубринах (сравн.: белый в яблоках, а не с яблоками, небо в алмазах, а не с алмазами и т.д.) – вполне.

Отношения его матери и его жены так никогда и не стали теплыми: Ирэн была слишком манерна, слишком правильна и слишком бесстрастна6. Для Генри она была ступенькой вверх, пропуском в круг достаточно состоятельных адвокатов, финансистов и университетских профессоров, однако в тесном, размеренном укладе7 все проявления близости были строго отмеряны и с годами становились все реже. Генри  старался подавлять свое влечение8, он даже наслаждался все возрастающей сухостью их отношений и без напряжения играл роль породистого истукана. Его мать, бурно проявлявшая свои ожидания в отношении Генри, что было продолжением ее собственных несбывшихся надежд, с неудовольствием наблюдала за натянутостью их отношений. Ее неудовольствие еще больше укрепило Генри, когдас другими женщинами, и прежде всегос Лайлой, он забыл о супружеской верности и по настоящему вдохнул влажный и терпкий воздух свободы.

День был солнечным, но холодным, каким иногда бывают отсыревшие октябрьские дни. Ему никогда не забыть, как Лайла неожиданно разделась и прыгнула в воду с неразобранного еще причала и плавучих мостков. Великолепный прыжок, согнувшись: ягодицы, сложенные в сердечко, прорезанное вертикальной линией прямо посередине. Маленькая мокрая головка, похожая на голову выдры, показалась из воды. Веки Лайлы дрожали. «У-у-уххх!» выдохнула она.

– Неужели тебе не холодно? – прокричал он, балансируя одетым на вихляющихся под ним мостках и пытаясь разглядеть за осенними деревьями охочих на женские тела наблюдателей.

– Да это ж кайф, – Лайла гримасничала, пытаясь сдержать клацающие зубы, – хочешь словить такой же? Ну, давай, Генри, прыгай сюда.

Она поплыла баттерфляем, широко раскидывая руки. Холмики ее грудей взмывали над водой.

– Только не это, ну, пожалуйста, – взмолился он, хотя после такого эротического представления у него просто не было другого выбора, как сбросить свою собственную одежду, откинув ее подальше, предохраняя от водяных брызг, и неуклюже бултыхнуться с остановившимся на мгновение сердцем в черную воду озера. Первое, что он увидел, когда голова его показалась из воды, были розовые листья болотного клена, сморщенные и напоминавшие маленькие кораблики. Тело в воде казалось раздувшимся и полыхало, словно после удара молнии. Лайла быстро уплывала от него к центру озера, и ее мускулистые ноги взбивали белую пену. Еле переводя дыхание, он по-собачьи подплыл к причалу и снизу увидел деревья, со всех сторон окружавшие золотистую глубь. Он был словно в центре небесного купола. Он подумал, что именно в такие минуты жизнь срывает запретные плоды, хранимые для него вселенной. Это было роскошество плоти, которой он обладал: маленькая мокрая головка, блестящие глаза испуганной выдры, маленькие груди. Электрические разряды волнами отливали от его вен, кожа постепенно высыхала под полотенцем, предусмотрительно захваченным Лайлой.

6. Слишком воспитана, слишком правильна и слишком бесстрастна

Редактор: я думаю, из дальнейшего описания видно, что она была слишком воспитана, правильна и сдержана (или выдержана)
Переводчик: автор не случайно перед каждым определением повторяет “too” – последнее определение лучше характеризует отношение Ирэн к мужу – отсутствие страсти, а не наличие выдержки.

7. В тесном размеренном укладе

Редактор: Предлагаю в размеренном ритме
Переводчик: Слово общество («сообщество» – society) гораздо объемнее и определяет не только размеренность, темп, но и все многообразие отношений членов этого «сообщества». Прекрасное слово «мир» в своем старорусском значении это многообразие хорошо определяет. Фраза «Отец Феодосий в миру был Евгением Александровичем Половозовым», означает, по сути, что г-н Половозов сменил весь спектр мирских радостей, утех и сует на одно – служение богу, т.е. его мир теперь принадлежит только одной, высшей сфере. Не случайно в этом контексте и название романа Толстого «Война и мир» (т.е. война и общество). Уклад – более узкое значение слова «мир» в применении к семейным, общинным отношениям.

8. Старался подавлять свое влечение

Редактор: Предлагаю словосочетание сдерживал себя 
 Переводчик: Лучше старался подавлять свое влечение – данная английская конструкция (tried to restrict his appetites to match),явно носит физиологический оттенок

А потом жизнь наполнилась обыденными вещами. Он размышлял о том, сумеет ли Ирэн почувствовать запах черного озера, исходящий от его кожи, удивится ли она тому, что его волосы влажны, как будто от вечерней сырости. Емуне удавалось так хорошо скрывать супружескую измену, как Лайле, потому что он никогда полностью не отдавался их связи. Благословенье матери не уберегло его от гастрита и угрожающего диагноза врача: «Вас, голубчик, определенно пожирает что-то изнутри».

Правильность диагноза потрясла Генри. Его неутолимое желание Лайлы напоминало зверя. Время от времени оно вгрызалось в него и выедало его в темноте.

– Это работа, – соврал он.
– А если немного приспустить9?
– Пока не могу. Мне надо получить повышение по службе.

Доктор вздохнул. По его плотно сжатому, утомленному рту нельзя было сказать, знал ли он наверняка или только догадывался.

– Пока что, Генри, Вам надо какое-то время прожить в Вашей нынешней должности. Чем-то надо поступиться. Вы хотите всего сразу.

Последняя фраза была сказана с таким нажимом, который как будто, как когда-то неожиданное благословенье его матери, заклеймил непрактичность Генри. Сам воздух вокруг, как ему иногда казалось, был соткан из паутины свидетелей, паривших над ним, надзирающих над его судьбой, в то время как он плутал в тумане.

Он перестал участвовать в кампании по сбору церковных пожертвований, где был заместителем председателя. Это, а также отказ от кофе и сигарет, немного подправили желудок, однако не прекратили его терзаний, пока Лайла неожиданно, по причине, которую она так ему никогда и не назвала, призналась в их связи своему мужу Питу. Не прошло и года, как они уехали во Флориду, откуда до него дошли слухи об их разводе. Ее супружество всегда было для него загадкой.

– Я ему не нужна, – как-то сказала она ему, глядя в сторону поверх его плеча.
В глазах ее были слезы, что случалось с ней очень редко.

 – Ему нужна лишь моя задница.

Генри не поверил своим ушам, но не осмелился переспросить. Впрочем, было еще много вещей, которых, как он понял, он не хотел знать, – не удивительно, что другие казались ему такими умными. Хотя жизнь наградила его продвижением по службе, отдыхом во Флориде и штате Мэйн10, дала ему внуков, и позволила под руководством Ирэн еще успешнее справляться с ролью породистого истукана, другого зверя в его жизни уже не было – пожар пожрал самого себя.

9. Приспустить

Редактор: я такого словца не знаю в этом смысле! Лучше – сбавить темп
Переводчик: именно в этом смысле! Оно является современным повседневным выражением, пришедшим из русской морской терминологии – катиться под ветер, т.е не напрягаясь – см. Словарь Даля.

10. Жизнь наградила его продвижением по службе, отдыхом во Флориде и штате Мэйн, дала ему внуков

Редактор: В предыдущем абзаце необходимо пересмотреть последовательность глаголов наградить и дать.
Переводчик: Напротив, вся эта совокупность фраз как бы расставляет акценты на тех сторонах жизни, которые, неосознанно для Генри выстроились в его ценностный ряд, хотя все его успехи в жизни описываются в оригинале лишь одним глаголом brought (здесь: давать). Можно было бы, конечно, поменять местами глаголы и перевести так – «жизнь дала ему продвижение по службе и наградила внуками», однако (и это не случайно) из рассказа (до этого момента) вообще не следует, были ли у него дети, поскольку до этих фраз (именно до них) перед нами рисуется образ вольного, но не свободного человека, живущего для себя и берущего от жизни только то, что надо ему (а не его близким, которых, по сути, у него и нет). Служба, Флорида, Мэйн, женщины – это и есть его ценностный ряд. И глухое упоминание о внуках есть очень тонкий подтекст к одной из составляющих другого ценностного ряда, который мог бы стать мостиком от вольницы к свободе.

Ирэн умерла от рака, когда ей было за шестьдесят, и он стал свободным11. От своих друзей – тех, которые знают все тайны независимо от того, как тщательно ихскрывают, – он регулярно получал сведения о Лайле и знал, что она снова, после двух браков, последовавших за разводом с Питом, была не замужем. Второй раз она вышла замуж за человека старше ее, который оставил ей немного денег, в третий раз ее муж был младше ее, и этот брак, естественно, распался. Он узнал ее адрес и написал ей короткое письмо, в котором просил разрешения приехать. У них с Ирэн вошло в привычку уезжать зимой на пару недель во Флориду, где они постоянно останавливались в одной и той же гостинице на острове недалеко от западного побережья. Гостиница эта нравилась Ирэн больше, чем ему, и пахла потемневшим от времени сосновым и тиковым деревом. На стенах ее длинных коридоров были развешаны чучела тарпона и меч-рыбы, старые фотографии, сделанные на рыбалках и запечатлевшие разрушения, которые приносили обрушивавшиеся на остров ураганы. На освещаемых солнцем широких лестничных площадках были установлены витрины с коллекцией раковин, снабженных выцветшими чернильными этикетками. Гостиница пахла Флоридой времен дикого юга, спартанского рая богатых мужчин, какой она была задолго до того, как  превратилась в исторический заповедник демократии и национальный дом престарелых. После смерти Ирэн, двух лет их общей агонии, многочисленных больниц, надежд, угасания, безнадежного отчаяния, а затем посмертных месяцев облегчения, горя и ужасающе постоянного небытия Генри старался не отступать от маршрутов, которые Ирэн пролагала для их совместных поездок.

Гостиница находилась на западном побережье к югу от Порт Шарлотт, а Лайла купила квартиру на восточном побережье в Дирфилд Бич, к северу от Форт Лодердейл, что делало поездку довольно утомительной. Надо было ехать на юг, а потом свернуть на восток и ехать против солнца, огромным зерном нависавшим над монотонным ландшафтом болотистого побережья. Затем надо было преодолеть пробки восточного побережья, создаваемых напористыми загорелыми водителями, многокилометровые шеренги одноэтажных домов под белыми крышами, выстроенных на плоских песчаных пляжах, что напомнило ему прожаренный на солнце Чикаго. Пробираясь между этими шеренгами домов, он полностью потерял ориентацию. Старость, как он открыл для себя, приходила к нему постепенно, словно обманывая сознание. Он уже не мог верить себе, читая уличные знаки, разглядывая сами улицы в зеркале заднего вида или просто принимая нестандартное решение. Он три раза останавливался и спрашивал дорогу. При этом он инстинктивно держался подальше от молодых людей на ярко освещенных улицах и всегда обращался к старикам, выглядевшим пугливыми и подозрительными. В конце концов он отыскал жилой комплекс Лайлы и, чуть было не проскочив нужный въезд, за которым скрывалась невидимая с улицы стоянка для посетителей, въехал вовнутрь. Он стоял во внутреннем дворе, окруженном с четырех сторон трехэтажными строениями, выходящим на двор своим застекленными соляриями. Сверившись по своей бумажке, он позвонил в дверь первого этажа. Дверь открыла маленькая женщина с загорелым лицом, цветом и морщинками напоминавшим грецкий орех, – следы тридцатилетнего пребывания под палящим солнцем. Ему стоило большого труда совместить в своем сознании Лайлу и эту открывшую ему дверь женщину.

11. Свободный

Редактор: может быть, именно здесь обыграть заголовок – он стал вольной птицей?
Переводчик:В том-то и дело, что это центральный вопрос, суть рассказа, который «обыгрывать» нельзя. От заголовка, который в английском языке означает всю бесконечность понятия, автор постепенно идет по пути сложного осознания этого чувства, его переосмысливания. Такие глубокие понятия как «мир» и «любовь» имеют свои «антизначения» – войны и ненависти, а вот «свобода» – нет, поскольку приближение к полному его пониманию бесконечно. И об этом последние фразы рассказа. Центральное противоречие героя – противоречие между истинной свободой и ее суррогатом – вольницей, которое в контексте именно этого рассказа может быть понято, как ложно воспринимаемая свобода, свобода, которой не могут и не умеют распорядиться. Так и у Даля – «вольница – вольная братия, гулливая (какое прекрасное слово!) толпа, скопище шаловливой молодежи». Постепенное превращение Генри, ухаживающего за умирающей женой, есть неосознанный переход от вольницы к настоящей свободе, которой еще надо научиться обладать. Прекрасно сказал об этом Высоцкий – «Мне вчера дали свободу – что я с ней делать буду?».

– Генри, дорогой, – сказала женщина, и это было больше похоже на подтверждение его прибытия, чем на приветствие. – Ты опоздал больше, чем на час.

– Дорога заняла больше времени, чем я думал. И потом я долго крутился в паре кварталов от твоего дома. Извини, пожалуйста. Ты всегда говорила, что я медлителен.

Она стояла, подняв лицо к нему и не двигаясь, и он сообразил, что она ожидала поцелуя. Вдруг он вспомнил, что не прихватил с собой подарка. Их отношения раньше всегда были такими, что они просто приносили друг другу свои тела. Он поцеловал ее в щеку, и губы ощутили шершавую теплую кожу. Совсем как на подушечках собачьих лап.

– Не могу сказать, чтобы еда остыла, – я приготовила салат из цыпленка и положила его в холодильник. Я, честно говоря, уже подумала, что ты совсем не приедешь.

Раньше он несколько раз не являлся на их встречи: задерживался на работе или не мог бросить дела по дому. Ее раздражение всегда было мимолетным и никогда не приводило к долговременным размолвкам12, из чего он заключал, что, как это не странно, он также имел над ней власть. Он слушал ее и почти не замечал южного акцента, разве что слегка смягчаемые согласные на концах слов. Однако, манеры ее были достаточно вызывающими. Так ведут себя избалованные мужнины жены, у которых, что на уме, то и на языке, и которые считают, что нахальство – второе счастье. На ней были бледно-лиловые брюки, абрикосового цвета шелковая блузка, расстегнутая на две верхних пуговицы, сандалии на белой платформе, из которых были видны пальцы с пурпурными ногтями. Наряд этот был типичным для Флориды, из тех, который женщины ее возрастане осмелятся носить в других штатах.

– Прости меня, пожалуйста, – он старался быть вежливым.

Движение ее руки было вполне красноречивым. Всю дорогу к ней его сердце стучало внутри глухим молотом, и в какой-то момент, когда он блуждал в шеренгах домов Дирфилд Бич с неестественно зелеными газонами, обсаженными лимонными деревьями, сердцебиение стало невыносимым, и его сковал страх. Сейчас, когда Лайла была рядом и ее можно было запросто обнять, его охватило какое-то оцепенение, на лбу выступил пот – результат предчувствия, которое он испытывал каждый раз, когда ему казалось, что Ирэн внезапно становится хуже,или в бесконечную череду последних ночей, когда единственное, что он мог, это не заснуть, держать ее за руку и давать ее кубики льда. Когда все было кончено, его друзья открылись ему13, что он был великолепной сиделкой. Но он сам знал, что был просто псом, который верно служил немногим еще неопороченным клятвам супружеской верности – «в болезнях и здравии».

12. Долговременным размолвкам

Редактор: Здесь следовало бы применить словосочетание окончательным размолвкам
Переводчик:  Предложенное Вами словосочетание в контексте означает, что разлады были и до этого, однако не окончательные, а временные. В то же время слово permanent означает лишь длительность события,  а не его обратимость или необратимость. Для обозначения последнего в английском языке есть слово ultimate. Кроме того, слово разрыв в данном контексте тоже неприменимо, поскольку носит более жесткий, фатальный характер, что требует неоправданного изменения всей конструкции перевода данного абзаца.

13. Его друзья открылись ему

Редактор: Здесь не надо изобретать велосипед – глагола сказали вполне достаточно
Переводчик: сказали – безликое слово, поскольку в данном случае для друзей, вероятно не догадывавшихся о его истинных отношениях с женой (достаточно вспомнить игравшуюся им роль породистого истукана, что вообще сильно отличает дружбу по-американски от дружбы по-русски), его поведение в последние месяцы было откровением.

Он услышал плеск воды за своей спиной. В центре внутреннего дворика жилого комплекса находился бассейн, звуки которого проникали через раздвинутые двери комнаты. Эти звуки смешивались со звуками детской игры в «квадратики», тарахтеньем заводимых автомобильных моторов, шелестом пальм в их доисторической неловкости, звяканьем кубиков льда о стенки стаканов на подносе в соседнем солярии, выходящем на этот общий дворик. Покачиваясь на своих неуклюжих сандалиях, она вела его в гостиную, и он отметил сохранившуюся в ней гибкость, несмотря на годы, утяжелившие ее бедра и сделавшие немного дряблыми коричневые от загара руки. Ее черные с проседью волосы были коротко подстрижены – обычная прическа в жарком климате – и плотно облегали аккуратную голову, немного закрывая гибкую шею пловчихи. Тело ее напомнило ему маленькое озеро и саму ее, ножом входящую в воду. Внутри ожил и тяжело заворочался старый зверь, и желудок ответил на его ворочанье ноющей болью. Остаток их жизней уже не имел значения для него: он чувствовал себя с этой женщиной дома, их тела призрачно скользили между креслами, стеклянными столиками, всей этой влажноватой мебелью вечного лета.

– Я всегда тебя прощала, – ответила она.

Прощала его. За что? За то, что он спал с ней? За то, что после всего оставил ее, гоня в панике машину по грязной дороге?

За куриным салатом, белым вином, чаем со льдом и лимонным пирогом они много говорили о десятилетиях их жизни друг без друга. Ее мужья, трагедия его жены, разбросанные по стране дети, ожидаемые болезни и необходимые физические упражнения, благодаря которым они старались поддерживать себя в форме и как можно дольше сохранять ощущение молодости. Ему показалось, что они оба были горды своим здоровьем, тщеславно обмениваясь о нем медицинскими сведениями.

– Почему ты рассказала все Питу и уехала на юг? – наконец задал он вопрос. – Чтобы сбежать от меня? Что, не было другого способа?

Она как будто ничего не помнила и ей пришлось сделать усилие, чтобы получше рассмотреть тот кусочек далекого прошлого.

– Ну,.. мы часто говорили с мужем о Флориде, а потом он нашел там подходящую работу. Мне надо было вычистить дом. А ты был пылью под кроватью14, Генри, дорогой, ну, не будь таким грустным. Просто тогда пришло время.

Она повернула голову, в профиль она удивительно напоминала свою мать.

Он наблюдал за ее поведением, за ее жестами и языком и они показались ему вульгарными, как это обычно бывает у женщины, которая занята лишь своим телом и желаниями. И все же ее примитивная в его глазах жадность жизни была частью того, что он любил. Это было прямо и просто. За два часа они вдоволь наговорились. Да к тому же они вообще не были созданы для долгих разговоров и запутанных признаний. Их отношения были простыми  – каждый друг для друга, – и проведенные вместе часы были столь наполненными, столь редкими, столь постыдно украденными, что неоставалось времени ни на что кроме восторга и обладания. Тени все больше и больше заполняли ее небрежно обставленную металлической мебелью квартиру с купленными по случаю15 акварелями на стенах. Лучи заходящего солнца достигли пальмовых циновок рядом со стеклянным столиком, за которым они сидели, потягивая белое вино. Ощущение жуткой скованности охватило его. Он никогда не оставался с ней так долго вдвоем в такое позднее время.

Она поднялась, скинув с ног свои глупые сандалии. Их тесемки оставили на ее костистых, покрытых синими прожилками вен ногах красные отметины. Ноги ее были такими же мускулистыми и в прожилках вен, как и тридцать лет назад.

14. Пылью под кроватью

Редактор: Мне кажется, что для данного американского идиоматического выражения есть соответствующий русскоязычный аналог.
Переводчик: Я думаю, что этот простой оборот хорошо отражает суть сказанного, и слово  «пыль» делает его еще более будничным. Собственно, речь и идет об американской манере уходить от прошлого (в том числе и от людей) – спокойно, без надрыва, просто с тряпкой в руке.

15. Купленными по случаю

Редактор: американизм супермаркет здесь очень бы подошел
Переводчик: в американских супермаркетах, хотя и продаются непродовольственные товары, но не картины. Картины же продаются в так называемых Department Stores (универмагах) или магазинах, расположенных в торговых пассажах (shopping malls). В пассажах обычно «отоваривается» средний американец, в то время как ценители живописи и просто люди со вкусом предпочитают покупать картины и графику в специализированных магазинах В данном случае важно, что эти картины куплены в среди прочих вещей в пассаже, т.е. случайно, и что вся квартира носит приметы гостиничного «уюта». Здесь авторскую мысль лучше выразить непрямо, что только усиливает ее.

 – Как насчет того, чтобы искупаться? – спросила она.

– Так поздно?

– Самое лучшее время. Еще тепло и детей уже нет – водные процедуры на сегодня закончены.

Она тронула себя за плечо, как будто начиная раздеваться.

– У меня нет плавок.

– Можешь взять плавки Джима. Он, кажется, оставил три пары, – засмеялась она. – Можешь немного отпустить пояс. Он был просто ребенком. Играл мышцами живота и думал, что этим страшно меня поражает.

Генри неспешно, с облегчением поднялся, и встал рядом с Лайлой. Ее серьезный маленький рот, верхняя губа, теперь покрытая паутиной крошечных складок, изумительные глаза, сверкавшие как бриллианты в ворохе скомканной бумаги, яркие карие отблески материнского желания того, чтобы он жил, был мужчиной. Ее собственных желаний.

Приглашение застало его врасплох.

– Я…

Он не хранил верности. Как не хранила его она – верности телу Джима, деньгам его предшественника, Питу и его обладанию ей. Два года провел он, лежа рядом с Ирэн, чувствуя как растет ее болезнь, словно их общий ребенок. Он не спал в тени молчания, изумляясь неприкосновенной красоте ее стойкости. В темноте ее страдания как будто накаляли ее тело. Когда конец уже был близок, в промежутках, когда спадала пелена обезболивающих лекарств, она заговорила с ним так, как никогда до этого, легко, как с еще одним ребенком, которого она хорошо не знала, но с которым уже успела провести долгие вечера.

– Мне кажется, что они просто шутят над нами, – сказала она. – Что, если ты еще не готов к последней дороге? Я знаю, что тебе было тоскливо со мной, но я просто не умела быть другой.

Он заплакал, и она в удивлении дотронулась до его волос, не смея прикоснуться к его лицу.

– Мне, пожалуй, надо возвращаться – сказал он.

– Возвращаться куда?

В ту гостиницу спартанского уюта, которую любила Ирэн, увешанную чучелами рыб, уставленную безымянными раковинами. К тому успокоению, которое он открыл в себе, представляя ее вместе с собой. После своей смерти она обвилась вокруг него, как обвиваются друг вокруг друга золотая и серебряная нити.

– Ты всегда возвращаешься, – сказала Лайла.

 В ее голосе не было злости, только отражение его собственных слов. Она высокомерно вскинула свою аккуратную головку, как бы признавая то, кем она была: маленькой пожилой женщиной, все еще играющей в свою игру со случаем.

– Но сейчас-то ты свободен16?

Еще не дойдя до прихожей, Генри словно уже был на улице, под небом, которое на этот раз было квадратным. Ему предстояла долгая дорога через бесконечные болота южной Флориды против садящегося солнца.

– Что такое свобода? – подумал он. – Как знать, может быть это просто состояние души. Оглядываясь на нас, тогдашних – может быть, большей свободы и не бывает.

16. Свободен

  • Редактор: Так может быть в хотя бы в конце – вольная птица
  • Переводчик: в том-то и дело, что нет. Идиоматическое выражение есть уже само по себе повтор и, поэтому, должно использоваться только раз, чтобы выполнить свою роль. Герои сами по себе оперируют обычным понятием свободы, не задаваясь глубокой мыслью о том, чем она отличается от вольницы – этим понятием задается сам автор и озвучивает его высказанной вслух мыслью главного героя в последних строках рассказа. Его размышления о свободе как раз и навеяны брошенным вскользь словом Лайлы.