01 Февраля 2019

Колонка 26

который был вызван редакторскими размышлениями на полях моего перевода рассказа Free («Вольная птица») и который я опубликовал в своей прошлой колонке. На этот раз комментатором стал все тот же добрый и внимательный Читатель, внутренне ухо которого мне так помогло в переводах Дилана Томаса и Уильяма Шекспира и которого я, сам того не ведая, втянул в эту замечательную игру.

Честно говоря, трудно задним числом реконструировать эту работу, состоявшую в переписке между Переводчиком и Читателем, комментариях последнего на полях перевода и ответах первого на эти комментарии. Начну, пожалуй, с конца и представлю сначала на ваш суд законченный перевод, который в полной мере можно считать первым соавторским опытом Переводчика и Читателя.



(New Yorker, May 26, 2008)

Approaching eighty, I sometimes see myself from a little distance, as a man I know but not intimately. Normally I have no use for introspection. My employment for thirty years, refinishing wood floors—carried on single-handedly out of a small white truck, a Chevrolet Spartan, with the several sizes of electric sanders and the belts and disks of sandpaper in all their graded degrees of coarseness and five-gallon containers of polyurethane and thinner and brushes ranging from a stout six-inch width to a diagonally cut two-inch sash brush for tight corners and jigsaw-fitted thresholds—has conditioned me against digging too deep. Balancing in a crouch on the last dry boards like a Mohawk steel walker has taught me the value of the superficial, of that wet second coat glistening from baseboard to baseboard. All it needs and asks is twenty-four undisturbed hours to dry in. Some of these fine old New England floors, especially the hard yellow pine from the Carolinas that was common in the better homes a hundred years ago, but also the newer floors of short tongued pieces of oak or maple, shock you with their carefree gouges and cigarette burns and the black scuff marks synthetic soles leave. Do people still give that kind of party? I entered this trade, after fifteen years in a white-collar, smooth-talking line of work, as a refugee from romantic disgrace, and abstain from passing judgment, even on clients arrogant enough to schedule a dinner party six hours after I give their hall parquet the finish coat.

But, now that I’m retired—the sawdust gets to your lungs, and the fumes get to you and eat away your sinuses, even through a paper mask—I watch myself with a keener attention, as you’d keep an eye on a stranger who might start to go to pieces any minute. Some of my recently acquired habits strike me as curious. At night, having brushed my teeth and flossed and done the eyedrops and about to take my pills, I like to have the water glass already full. The rational explanation might be that, with a left hand clutching my pills, I don’t want to fumble at the faucet and simultaneously try to hold the glass with the right. Still, it’s more than a matter of convenience. There is a small but distinct pleasure, in a life with most pleasures levelled out of it, in having the full glass there on the white marble sink-top waiting for me, before I sluice down the anti-cholesterol pill, the anti-inflammatory, the sleeping, the calcium supplement (my wife’s idea, now that I get foot cramps in bed, somehow from the pressure of the top sheet), along with the Xalatan drops to stave off glaucoma and the Systane drops to ease dry eye. In the middle of the night, on the way to the bathroom, my eye feels like it has a beam in it, not a mote but literally a beam—I never took that image from the King James Version seriously before.

The wife keeps nagging me to drink more water. Eight glasses a day is what her doctor recommended to her as one of those feminine beauty tricks. It makes me gag just to think about it—eight glasses comes to half a gallon, it would bubble right out my ears—but that healthy sweet swig near the end of the day has gotten to be something important, a tiny piece that fits in: the pills popped into my mouth, the full glass raised to my lips, the swallow that takes the pills down with it, all in less time than it takes to tell it, but tasting of bliss.

The bliss goes back, I suppose, to moments of thirst satisfied in my childhood, five states to the south of this one, where there were public drinking fountains in all the municipal buildings and department stores, and luncheonettes would put glasses of ice water on the table without your having to ask, and drugstores served Alka-Seltzer up at the soda fountain to cure whatever ailed you, from hangover to hives. I lived with my grandparents, a child lodged with old people thanks to the disruptions of the Depression, and their house had a linoleum floor and deep slate sinks in the kitchen, and above the sinks long-nosed copper faucets tinged by the green of oxidation. A child back then had usually been running from somewhere or other and had a great innocent thirst—running, or else pumping a fat-tired bicycle, imagining it was a dive-bomber about to obliterate a Jap battleship. Filling a tumbler with water at the old faucet connected you with the wider world. Think of it: pipes running through the earth below the frost line and up unseen from the basement right through the walls to bring you this transparent flow, which you swallowed down in rhythmic gulps—down what my grandfather called, with that twinkle he had, behind his bifocals, “the little red lane.” The copper would bead with condensation while you waited for the water to run cold enough.

The automobile garage a block away from my grandparents’ back yard had the coldest water in town, at a bubbler just inside the overhead sliding doors. It made your front teeth ache, it was so cold. Our dentist, a tall lean tennis player already going bald in his thirties, once told me, after extracting an abscessed back molar of mine when I was fifteen, that no matter what else happened to me dentally I would have my front teeth till the day I died. Now, how could he know that just by looking every six months into a mouth where a Pennsylvania diet of sugar doughnuts and licorice sticks had already wreaked havoc? But he was right. Slightly crooked though they are, I still have my front teeth, the others having long since gone under to New England root canals and Swedish implantology. I think of him, my aboriginal dentist, twice a day when I do my brushing. He was the beloved town doctor’s son, and had stopped short at dentistry as a kind of rebellion. Tennis was really his game, and he made it to the county semifinals at least twice, before dropping over with a heart attack in his forties. In those days there was no such thing as a heart bypass, and we didn’t know much about flossing, either.

The town tennis courts were handy to his office, right across the street—a main avenue, with trolley tracks in the middle that would take you in twenty minutes the three miles into the local metropolis of eighty thousand working men and women, five first-run movie theatres, and a surplus of obsolescing factories. The courts, four of them, were on the high-school grounds, at the stop where my grandmother and I, back from my piano lesson or buying my good coat for the year, would get off the trolley, to walk the rest of the way home because I was sure I was about to throw up. She blamed the ozone: according to her, the trolley ran on ozone, or generated it as a by-product. She was an old-fashioned country woman who used to cut dandelions out of the school grounds and cook the greens into a disgusting stew. There was a little trickling creek on the edge of town where she would gather watercress. Farther still into the countryside, she had a cousin, a man even older than she, who had a spring on his property he was very proud of, and would always insist that I visit.

I disliked these country visits, so full, I thought, of unnecessary ceremony. My great-cousin was a dapper chicken farmer who by the time of our last visits had become noticeably shorter than I. He had a clean smell to him, starchy with a touch of liniment, and a closeted mustiness I notice now on my own clothes. With a sort of birdy animation he would faithfully lead me to the spring, down a path of boards slippery with moss from being in the perpetual damp shade of the droopy limbs of a great hemlock there. In my memory, beyond the shadows of the hemlock the spring was always in a ray of sunlight. Spidery water striders walked on its surface, and the dimples around their feet threw interlocking golden-brown rings onto the sandy bottom. A tin dipper rested on one of the large sandstones encircling the spring, and my elderly host would hand it to me, full, with a grin that was all pink gums. He hadn’t kept his front teeth.

I was afraid of bringing a water strider up to my lips. What I did bring up held my nostrils in the dipper’s wobbly circle of reflection. The water was cold, tasting brightly of tin, but not as cold as that which bubbled up in a corner of that small-town garage, the cement floor black with grease and the ceiling obscured by the sliding-door tracks and suspended wood frames holding rubber tires fresh from Akron. The rubber overhead had a smell that cleared your head the way a bite of licorice did, and the virgin treads had the sharp cut of metal type or newly ironed clothes. That icy water held an ingredient that made me, a boy of nine or ten, eager for the next moment of life, one brimming moment after another.

Thinking back, trying to locate in my life other moments of that full-glass feeling, I recall one in Passaic, New Jersey, when I still wore a suit for work, which was selling life insurance to reluctant prospects. Passaic was out of my territory, and I was there on a stolen day off, with a woman who was not my wife. She was somebody else’s wife, and I had a wife of my own, and that particular fullness of our situation was in danger of breaking over the rim. But I was young enough to live in the present, thinking the world owed me happiness. I rejoiced, to the extent of being downright dazed, in the female presence beside me in the rented automobile, a red Dodge coupe. The car had just a few miles on it and, as unfamiliar automobiles do, seemed to glide effortlessly at the merest touch of my hand or foot. My companion wore a broad-shouldered tweedy fall outfit I had never seen on her before; its warm brown color, flecked with pimento red, set off her thick auburn hair, done up loosely in a twist behind—in my memory, when she turned her head to look through the windshield with me, whole loops of it had escaped the tortoiseshell hair clip. We must have gone to bed together at some point in that day, but what I remember is being with her in the cave of the car, proudly conscious of the wealth of her hair and the width of her smile and the breadth of her hips, and then in my happiness jauntily swerving across an uncrowded, sunny street in Passaic to seize a metered parking space along the left-hand curb.

A policeman saw the maneuver and before I could open the driver’s door was standing there. “Driver’s license,” he said. “And car registration.”

My heart was thumping and my hands jumping as I rummaged in the glove compartment for the registration, yet I couldn’t wipe the smile off my face. The cop saw it there and it must have further annoyed him, but he studied the documents I handed him as if patiently mastering a difficult lesson. “You crossed over onto the left side of the street,” he explained at last. “You could have caused a head-on collision.”

“I’m sorry,” I said. “I spotted the parking space and saw no traffic was coming. I wasn’t thinking.” I had forgotten one of the prime axioms of driving: a red car attracts the police. You can get away with almost nothing in a red car.

“Now you’re parked illegally, headed the wrong way.”

“Is that illegal? We’re not from Passaic,” my passenger intervened, bending down low, across my lap, so he could see her face. She looked so terrific, I felt, in her thick shoulder pads and pimento-flecked wool, that another man must understand and forgive my intoxication. Her long oval hands, darting up out of her lap; her painted lips, tensed avidly in the excitement of argument; her voice, which slid past me almost palpably, like a very fine grade of finish sandpaper, caressing away my smallest imperfections—the policeman must share my own amazed gratitude at what she did, for me and my prick, with this array of erotic instruments.

He handed the documents back to me without a word, and bent down to say past my body, “Lady, you don’t cut across traffic lanes in Passaic or anywhere else in the United States to grab a parking space heading the wrong way.”

“I’ll move the car,” I told him, and unnecessarily repeated, “I’m sorry.” I wanted to get going; my sense of fullness was leaking away.

My companion took a breath to tell the cop something, perhaps word of some idyllic town, back in Connecticut, where we came from, where such a maneuver was perfectly legal. But my body language may have communicated to her a wish that she say nothing more, for she stopped herself, her lips parted as if holding a bubble between them.

The policeman, having sensed her intention and braced to make a rejoinder, silently straightened up into his full frowning dignity. He was young, but it wasn’t his youth that impressed me; it was his uniform, his badge, his authority. We were all young, relatively, as I look back at us. It has taken old age to make me realize that the world exists for young people. Their tastes in food and music and clothing are what the world is catering to, even while they are imagining themselves victims of the old.

The officer dismissed me with “O.K., buddy.” Perhaps in deference to my deranged condition, he added, “Take it easy.”

The lady and I were not young enough to let our love go, the way teen-agers do, knowing another season is around the corner. We returned to our Connecticut households unarrested, and persisted in what my grandfather would have called evildoing until we were caught, with the usual results: the wounded wife, the seething husband, the puzzled and frightened children. She got a divorce, I didn’t. We both stayed in town; her husband went to the city to survey his new prospects. We entered upon an awkward afterlife of some ten years, meeting at parties, in the supermarket, at the playground. She kept looking terrific; woe had carved a few pounds off her frame. It was a decade of national carnival. At one Christmas party, I remember, she wore red hot pants and green net stockings, with furry antlers on a headband and a red ball, alluding to Rudolph the Reindeer’s nose, stuck in the middle of her heart-shaped face.

Parties are theatre in Connecticut bedroom towns, and the wife and I did nothing to make her performances easier, the wife giving her the cold shoulder, and I sitting in a corner staring steelily, still on fire. She had taken on a new persona, a kind of fallen-woman persona, laughing, brazen, flirting with every man the way she had with that cop in Passaic. I took a spiteful pleasure in watching her, at my remove, bump like a pinball from one unsuccessful romance to another. It enraged me when one would appear to be successful. I couldn’t bear imagining it—the nakedness I had known, the little whimpers of renewed surprise I had heard. She brought these men to parties, and I had to shake their hands, which seemed damp and bloated to me, like raw squid touched in the fish market.

Our affair had hurt me professionally. An insurance salesman is like a preacher—he reminds us of death, and should be extra earnest and virtuous, as payback for the investment he asks. As an insurance agent I had been proficient and tidy in filling out the forms but less good in tipping the customers into the plunge that would bring a commission. The wife and I moved to a state, Massachusetts, where nobody knew us and I could work with my hands. We had been living there some fifteen years when word came from Connecticut that my former friend—her long looping hair, her broad bright smile, her gesturing oval hands—was dying, of ovarian cancer. When she was dead, I rejoiced, to a degree. Her death removed a confusing presence from the world, an index to its unfulfilled potential. There. You see why I am not given to introspection. Scratch the surface, and ugliness pops up.

Before we were spoiled for each other, she saw me as an innocent, and sweetly tried to educate me. With her husband’s example in mind, she told me I must learn to drink more, as if liquor were medicine for grownups. She told me the way to cure a cold was to drink it under. Rather shyly, early in our love life, she told me my orgasms told her that this was important for me. “But isn’t it for everybody?” I asked.

She made a wry mouth, shrugged her naked shoulders slightly, and said, “No. You’d be surprised.” There was a purity, a Puritan clarity, to her teaching, as she sought to make me human. At some point in the ungainly aftermath of our brief intimacy, she let me know—for I used to seek her out at parties, to take her temperature, as it were, and to receive a bit of the wisdom a love object appears to possess—how I should have behaved to her if I “had been a gentleman.” If I had been a gentleman: it was a revelatory slur. I was not a gentleman, and had no business putting on a suit each morning and setting off to persuade people wealthier than I to invest in the possibility of their own deaths. I had begun to stammer on the mollifying jargon: “in the extremely unlikely event” and “when you’re no longer in the picture” and “giving your loved ones financial continuity” and “let’s say you live forever, this is still a quality investment.”

My clients could sense that to me death was basically unthinkable, and they shied away from this hole in my sales pitch. Not being a gentleman, I could move to a new state and acquire a truck and heavy sanders and master the modest science of penetrating slow-drying sealers, steel-wool buffer pads, and alkyd varnishes. Keep a wet edge to avoid lap marks, and don’t paint yourself into a corner. Brush with the grain, apply your mind to the surface, and leave some ventilation if you want to breathe. Young men now don’t want to go into it, though the market for such services keeps expanding with gentrification, because everybody wants to be gentry. Toward the end, I had so many clamoring clients that retiring was the only way I could escape them, whereas selling insurance had always been, for me at least, an uphill push. People are more concerned about the floors they walk on than the loved ones they leave behind.

Another curious habit of mine can be observed only in December, when, in the mid-sized sea-view Cape Ann Colonial the wife and I moved to over thirty years ago, I run up on the flagpole five strands of Christmas lights, forming a tent shape that at night strongly suggests the festoons on an invisible tree. I have rigged two extension cords to connect with an outside spotlight so the illusion can be controlled from an inside switch. When, before heading up to the bedroom—“climbing the wooden hill,” my grandfather used to say—I switch it off, I could do it without a glance outdoors, but in fact I move to the nearby window with my arm extended, my fingers on the switch, so that I can see the lights go out.

In one nanosecond, the drooping strands are burning bright, casting their image of a Christmas tree out into the world, and in the next, so quick that there seems no time at all while the signal travels along the wires from the switch, the colored, candle-flame-shaped bulbs—red, orange, green, blue, white—are doused. I keep imagining, since a pair of hundred-foot extension cords carry the electrons across the yard, through the bushes and frozen flower beds, that I will perceive a time lag, as with a lightning flash and subsequent thunder. But no; the connection between the lights and my hand on the switch appears instantaneous. The lights are there, imprinting the dark with holiday cheer, and then are not. I need to see this instant transformation occur. I recognize something unhealthy in my need, and often vow beforehand just to touch the switch and forgo peeking. But always I break my vow. It’s like trying to catch by its tail the elusive moment in which you fall asleep. I think that, subconsciously, I fear that if I don’t look the current will jam and reverse, and it is I who will die, and not the lights.

The wife and I are proud of our homemade Christmas tree. We see it loom vividly from the beach below and, stupid as children, imagined we could even see it from Marblehead, eight miles away. But, though we took along our younger son’s telescope—abandoned in his room, with all his toys and posters and science fiction and old Playboys—we couldn’t make out our festooned flagpole at all, amid so many other shore lights. Our faces hurt in the December wind; our eyes watered. What we, after much searching, thought might be our illusion of a tree was a blurred speck in which the five colors and the five strands had merged to a trembling gray as slippery in the telescope as a droplet of mercury.

My hoping to see the current snake through the extension cords possibly harks back to my fascination, as a boy, with pathways. I loved the idea of something irresistibly travelling along a set path—marbles rolling down wooden or plastic troughs, subway trains hurtling beneath city streets, water propelled by gravity through underground pipes, rivers implacably tumbling and oozing their way to the sea. Such phenomena gave me a secret joy to contemplate, and, with the lessening intensity that applies in my old age to all sensations, they still do. They appeal, perhaps, to a bone-deep laziness of mine, a death wish. My favorite moment in the floor-finishing business is getting out the door and closing it, knowing that all that remains is for the polyurethane to dry, which will happen without me, in my absence.

Another full moment: beginning in kindergarten, all through grade school and high school, I was in love with a classmate I almost never spoke to. Like marbles in parallel troughs we rolled down the years toward graduation. She was popular—a cheerleader, a star hockey player, a singer of solos in school assemblies—with many boyfriends. She had big breasts on a lean body. My small-town grandparents had kept their country connections, and through them I was invited to a Maytime barn dance five miles out of town. Somehow I got up my nerve and invited this local beauty to go with me, and she absorbed her surprise and surprisingly accepted. Perhaps, reigning so securely in our small town, she was amused by the idea of a barn dance. The barn was as big as a church, and last harvest’s hay bales were stacked to the roof in the side mows. I had been to barn dances before, with my country cousins, and knew the calls. Bow to your partner. Bow to your corner. All hands left. Women like all that, it occurs to me this late in life—connections and combinations, contact. As she got the hang of it, her trim waist swung into my hand with the smart impact of a drumbeat, a football catch, a layup off the reverberating backboard. I felt her moist sides and the soft insides beneath her rib cage, all taut in the spirit of the dance. Sexual intercourse for a female has always been hard for me to picture, but it must feel to be all about you, at the center of everything. She might have said yes to me before, if I had asked. But that would have spilled her, for me, into too much reality.

From a geographical standpoint, my life has been a slow crawl up the Eastern Seaboard. The wife and I joke that our next move is to Canada, where we’ll get the benefits of universal health care. A third curious habit I’ve fallen into is that, when I get into bed at night, having been fending off sleep with a magazine and waiting in vain for the wife to join me (she is deep into e-mail with our grandchildren and English costume dramas on public television), I bury my face in the side of the pillow, stretch out down to my toes in the hope of forestalling the foot cramps, and groan loudly three times—“Ooh! Ooh! Ooh-uh!”—as if the bliss of letting go at the end of the day were agony. At first it may have been an audible signal to the wife to switch off whatever electronic device was keeping her up (I’m deaf enough to be totally flummoxed by the British accents in those costume dramas) and to come join me in bed, but now it has become a ritual I perform for an immaterial, invisible audience—my Maker, my grandfather would have said, with that little thin-lipped smile of his peeping out from under his gray mustache.

As a child I would look at him and wonder how he could stay sane, being so close to his death. But actually, it turns out, Nature drips a little anesthetic into your veins each day that makes you think a day is as good as a year, and a year as long as a lifetime. The routines of living—the tooth-brushing and pill-taking, the flossing and the water glass, the matching of socks and the sorting of the laundry into the proper bureau drawers—wear you down.

I wake each morning with hurting eyeballs and with dread gnawing at my stomach—that blank drop-off at the end of the chute, that scientifically verified emptiness of the atom and the spaces between the stars. Nevertheless, I shave. Athletes and movie actors leave a little bristle now, to intimidate rivals or attract cavewomen, but a man of my generation would sooner go onto the street in his underpants than unshaven. The very hot washcloth, held against the lids for dry eye. The lather, the brush, the razor. The right cheek, then the left, feeling for missed spots along the jaw line, and next the upper lip, the sides and that middle dent called the philtrum, and finally the fussy section, where most cuts occur, between the lower lip and the knob of the chin. My hand is still steady, and the triple blades they make these days last forever.

The first time I slept with the woman I was nearly arrested in Passaic with, I purred. That detail had fled my memory for years, but the other day, as I held somebody else’s cat on my lap, it came back to me. We were on a scratchy sofa, covered in that off-white Haitian cotton that was once fashionable in suburban décor, and when I had pumped her full of myself—my genetic surrogate, wrapped in protein—I lay on top of her, cooling off. “Listen to this,” I said, and laid my cheek against hers, which was still hot, and let her listen to the lightly rattling sound of animal contentment that my throat was producing. I hadn’t known I could do it, but I had felt the sound inside, waiting for me to be happy enough to produce it. She heard it. Her eyes, a few inches from mine, flared in astonishment, and she laughed. I had been a dutiful, religious child, but there and then I realized that the haven of true meaning, where life was rounded beyond the need for any further explanation, had been opened up, and I experienced a peace that has never quite left me, clinging to me in shreds.

Years before, before our affair, a group of us young marrieds had been sitting and smoking on a summer porch, and when she, wearing a miniskirt, crossed her legs the flash of the underside of her thigh made my mouth go dry, as sharply dry as if a desert wind had howled in my skull. Human physiology is the demon we can’t exorcize. She was to me a marked woman from that moment on.

Until the wife leaves off her electronic entertainments and comes to bed, I have trouble going to sleep. Then, at three o’clock, when there’s not a car stirring in town, not even a drunken kid or a sated philanderer hurrying home on rubber tires, I wake and marvel at how motionlessly she sleeps. She has taken to wearing a knotted bandanna to keep her hair from going wild, and the two ends of the knot stick up against the faint window light like little ears on top of her head. Her stillness is touching, as is the girlishly tidy order in which she keeps her dressing room and the kitchen and would keep the entire house if I would let her. I can’t fall back into unconsciousness, like a water strider held aloft on the surface tension of her beautiful stillness.

I listen for the first car to stir toward dawn downtown; I wait for her to wake and get out of bed and set the world in motion again. The hours flow forward in sluggish jerks. She says I sleep more than I am aware. But I am certainly aware of when, at last, she stirs: she irritably moves her arms, as if fighting her way out of a dream, and then in the strengthening window light pushes back the covers and exposes for a moment her rucked-up nightie and her torso moving through a diagonal to a sitting position. Her bare feet pad around the bed, and, many mornings, now that I’m retired and nearly eighty, I fall back asleep for another hour. The world is being tended to, I can let go of it, it doesn’t need me.

The shaving mirror hangs in front of a window overlooking the sea. The sea is always full, flat as a floor. Or almost: there is a delicate planetary bulge in it, supporting a few shadowy freighters and cruise ships making their motionless way out of Boston Harbor. At night, the horizon springs a rim of lights—more, it seems, every year. Winking airplanes from the corners of the earth descend on a slant, a curved groove in the air, toward the unseen airport in East Boston. My life-prolonging pills cupped in my left hand, I lift the glass, its water sweetened by its brief wait on the marble sink-top. If I can read this strange old guy’s mind aright, he’s drinking a toast to the visible world, his impending disappearance from it be damned.

Джон Апдайк


Чем ближе к восьмидесяти, тем больше я наблюдаю себя как бы со стороны — не то, чтобы совсем чужак, но и не близкий знакомый. Хотя обычно я не склонен к самоанализу. Тридцать лет я в одиночку циклевал деревянные полы, перевозя весь свой инструмент на белом грузовичке марки «Шевроле-Спартан». Инструмент состоял из нескольких электрических шлифовальных станков разного размера, приводных ремней к ним и бумажных наждачных дисков всех степеней зернистости, пятигаллоновых контейнеров полиуретана и разбавителей, а также кистей любых форм и размеров — от жестких шестидюймовых до двухдюймовых с диагонально скошенным концом для обработки внутренних углов и выпиленных ножовочной пилой порогов — и позволял проводить циклевку, не срезая слишком много дерева. Балансируя, скорчившись, на последних сухих половицах, как монтажник-высотник из племени Мохок, я учился премудростям обработки поверхностей — умению наносить второе влажное покрытие, бликующее от плинтуса до плинтуса. И все, что надо этому покрытию, — это двадцать четыре часа беспрепятственной сушки. Своими разудалыми вмятинами, ожогами от сигарет, а также черными ссадинами от синтетических подошв поражали не только некоторые виды старых полов в более зажиточных домах Новой Англии (особенно из твердой желтой сосны, поставлявшейся из Южной и Северной Каролины), но и более современные — из коротких плашек дуба или клена. Неужели домашние вечеринки с такими последствиями происходят до сих пор? Я стал заниматься циклевкой полов после пятнадцатилетней карьеры белого воротничка-краснобая, спасаясь от сословного унижения. И на своей новой стезе я воздерживался от осуждения даже тех моих новых заказчиков, которые нагло устраивали званый обед через шесть часов после того, как я отлакировывал паркет в их столовой.

Но теперь, завязав с этим делом (древесная пыль проникает в легкие, а пары растворителя съедают носоглотку даже через бумажную маску), я слежу за собой с любопытством наблюдателя, который не спускает глаз с незнакомца, а тот может рассыпаться на куски в любую минуту. Некоторые мои недавно приобретенные привычки поражают меня самого. Перед отходом ко сну, почистив зубы зубной щеткой и нитью и закапав глазные капли, я перед принятием таблеток наливаю полный стакан воды. Рациональным объяснением этой последовательности действий является то, что с таблетками в левой руке и стаканом в правой я не хочу возиться с краном. И все же это более чем простое удобство. Это маленькая, но совершенно отчетливая радость в жизни, из которой ушли практически все остальные. Налитый всклень стакан, ожидающий на белой мраморной раковине, пока я не приму антихолестериновые, антивоспалительные и снотворные таблетки, кальциевые добавки (идея моей жены после того, как я стал испытывать судороги ног, вызываемые давлением на них одеяла), а также капли «Ксалатан» от глаукомы и капли «Систейн» от сухости в глазах. Ночью, когда я иду в туалет, я чувствую как будто бревно в глазу, не в переносном, а именно в прямом смысле — я никогда так серьезно не воспринимал этот образ из библии Короля Джеймса.

Жена постоянно твердит мне о том, чтобы я пил больше воды. Врач рекомендовал ей самой не менее восьми стаканов в день в качестве одной из обманок женской старости. А я буквально впадаю в ступор от такой рекомендации: восемь стаканов — полгаллона — будут просто пузыриться из моих ушей. Меня же в конце дня ждет один здоровый сладкий и, что самое главное, крошечный, прекрасно вмещающийся в меня глоток. Таблетки во рту, стакан у губ, глоток, и они скользят с водой вниз по пищеводу — все это происходит в мгновенье ока, оставляя за собой блаженное послевкусие.

Это блаженство, мне кажется, восходит к временам детского утоления жажды в пяти штатах к югу от моего нынешнего, где во всех муниципальных зданиях и универмагах были установлены общественные питьевые фонтанчики. В закусочных не надо было просить воду со льдом — она выставлялась на столы просто так, а в аптеках были даже фонтанчики сельтерской воды, которая помогала в лечении от всего на свете, от похмелья до крапивницы. Тогда я жил с дедушкой и бабушкой — маленький мальчик и два старика, которых свела вместе Великая депрессия. В доме были полы с линолеумным покрытием и раковинами из аспидного камня на кухне, над которыми горбились позеленевшие от времени длинноносые медные краны. Дети в то время обычно носились где попало, и им вечно хотелось пить — от беготни или накачивания велосипеда с толстыми шинами, который они представляли себе в виде пикирующего бомбардировщика, готового уничтожить японский военный корабль. Вода из старого крана, наполнявшая стакан, соединяла меня со всей Вселенной. Только подумать: трубы, проложенные в земле ниже глубины замерзания, невидимые из подвала и несущие через стены прозрачный поток, проталкиваемый вниз по пищеводу ритмическими глотками, ниже «маленькой красной черты», как ее называл мой дедушка, поблескивая глазами, спрятанными за толстыми линзами очков. И пока вода в кране становилась достаточно холодной, сам он покрывался крошечными бусинками конденсата.

Самая холодная вода в городе была в автомобильном гараже в квартале от нашего двора в питьевом фонтанчике, располагавшемся сразу же за подъемными дверями. Она была такой холодной, что ломило зубы. Наш зубной врач, высокий поджарый теннисист, прилично облысевший в свои тридцать лет, однажды сказал мне, удалив на мое пятнадцатилетие нарывавший коренной зуб: что бы ни случилось с остальными моими зубами, передние зубы я сохраню до самой смерти. И как он мог знать это, заглядывая каждые шесть месяцев в мой рот, который пенсильванская диета из сладких пончиков и лакричных конфет превратила в настоящее зубное месиво? Но он был прав. Хотя и немного покосившиеся, мои передние зубы все еще на месте, в то время как остальные давно уже стали жертвами лечения корневых каналов у стоматологов Новой Англии и шведской имплантологии. И я вспоминаю своего дантиста-аборигена дважды в день за чисткой зубов. Он был сыном всеми любимого местного врача, который стал дантистом, взбунтовавшись против отца. Теннис был его страстью, и он дважды, по крайней мере, доходил до полуфинала национального первенства, пока окончательно не оставил теннис после инфаркта, настигшего его после сорока. Тогда мы еще ничего не знали о байпасах сердечной мышцы, как, впрочем, и о чистке зубов зубной нитью.

Городские теннисные корты были рядом с его зубоврачебным кабинетом, прямо через дорогу — основную магистраль города с трамвайными путями посередине. Всего за двадцать минут трамвай мог доставить вас за три мили в местный метрополис, который состоял из восьмидесяти тысяч работавших там мужчин и женщин, пяти кинотеатров для фильмов первого экрана и множества обветшалых заводских зданий. Все четыре корта располагались на территории местной средней школы рядом с трамвайной остановкой, где мы с бабушкой высаживались на обратном пути с моих уроков фортепьяно или из магазина, где мне ежегодно покупалась новая куртка, с тем чтобы остальную часть пути до дома пройти пешком. Это было необходимо, поскольку в трамвае меня начинало тошнить. Бабушка винила во всем озон: по ее мнению, трамвай ходил на озоне или генерировал его в качестве побочного продукта. Она была старомодной деревенской женщиной, срывавшей одуванчики на школьном дворе и готовившей из зелени довольно мерзкую стряпню. На окраине нашего городка был сочившийся тонкой струйкой ручеек, в окрестностях которого она собирала жерушник. В деревне жил ее старший двоюродный брат, на участке которого был родник. Бабушка очень гордилась этим обстоятельством и постоянно настаивала на том, чтобы мы навещали ее кузена как можно чаще.

Я ненавидел эти деревенские визиты и считал их совершенно ненужной церемонией. Мой троюродный брат — щеголеватый фермер, выращивавший цыплят, — становился от визита к визиту заметно короче меня. От него всегда приятно пахло крахмалистым запахом с легким оттенком какой-то лечебной мази и заплесневелости закрытых пространств, которую я чувствую теперь, принюхиваясь к своей собственной одежде. С некоторой долей «птичьих» манер он увлеченно вел меня к источнику по скользким обомшелым мосткам во влажной темени поникшего болиголова, из которой (так запечатлелось в моей памяти) он выныривал на яркий свет всегда неожиданно. По поверхности источника скользили паучьи водомерки, покрывая ее ажурной рябью, переплетенные золотистые круги которой колыхались над его песчаным дном. На одном из больших камней, окружавших источник, лежал оловянный черпак, и мой старший брат передавал его мне, осветившись в улыбке и открыв на мгновение розовые десны — передних зубов у него не было.

Мне было страшно подносить водомерку к губам, а мои ноздри уже приближались к мерцающему овалу черпака. Вода в черпаке была холодной, со слабым оловянным запахом, хотя и не такой холодной, как в питьевом фонтанчике гаража (цементный пол, черный от мазута, потолок, скрытый раздвижными дверями и деревянными рамами, на которых висели свежеобработанные акроном шины). Запах резины прочищал вам голову так же, как и маленький кусочек лакрицы, а девственный рисунок шин напоминал металл, только что обработанный напильником, или отглаженную одежду. Что‑то скрывалось в этой ледяной воде для меня, девяти-десятилетнего мальчишки, такого жадного до жизни, каждого ее следовавшего одно за другим мгновенья. 

Оглядываясь назад в попытке найти в своем прошлом другие ощущения жизни «до краев», я вспоминаю одно из них в Пассаике, штат Нью-Джерси, когда я все еще ходил в костюме на работу, продавая страхование жизни неохочим до этого клиентам. Пассаик не входил в мою зону ответственности, и я попал в этот городок в один из украденных у работы дней с женщиной, которая не была моей женой. Она была чьей-то женой, а у меня была собственная жена, и эта особенная наполненность нашего положения, казалось, вот-вот выплеснется через край. Но я был достаточно молод, чтобы жить сегодняшним днем, и считал, что мир задолжал мне счастье. Я был полон ликования и одновременно неприкрытого изумления от женского присутствия рядом со мной в арендованном красном спортивном «Додже». Машина была практически новой и, как все незнакомые машины, скользила совершенно непринужденно, подчиняясь едва заметным движениям моей руки или ноги. Моя компаньонка была одета в осенний твидовый костюм (я его раньше на ней не видел — теплого бежевого цвета в красную искру), который оттенял ее густые, разбросанные по плечам золотисто-каштановые волосы. Я помню, когда она повернула голову, глядя вместе со мной вперед через лобовое стекло, несколько локонов вырвались из-под черепаховой заколки. В тот день мы оказались в постели, но больше всего мне запомнился тогда я сам, гордый (и ощущающий свою гордость) тем, что нахожусь с ней в мягком полумраке салона, с ее роскошными волосами, широкой улыбкой, крутыми бедрами. И, пребывая в этой своей счастливой гордости, я лихо пересек пустынную солнечную улицу Пассаика и затормозил на левой стороне у парковочного счетчика.

Заметивший мой маневр полицейский оказался у машины еще до того, как я открыл дверцу.

— Водительское удостоверение и регистрация на машину.

С колотящимся сердцем, дрожащими руками и глупой улыбкой на лице я полез в бардачок за документами. Раздражение полицейского, вероятно, заметившего эту улыбку, стало заметней, однако он прилежно вперился в мои документы, словно школьник, решающий сложную задачу.

— Вы пересекли разделительную полосу и могли вызвать аварию.

— Извините. Я увидел парковочное место, а встречного движения не было.

Я забыл основное водительское правило: красный цвет привлекает полицию, и, если вы в красной машине, вам уже не отвертеться.

— А сейчас вы припаркованы не по правилам — ваша машина смотрит в противоположную движению сторону.

— Разве? Мы не местные, — влезла в разговор моя спутница, сильно перегнувшись через мои колени с тем, чтобы полицейский мог видеть ее лицо. Она выглядела так потрясающе в своем костюме с широкими плечами в красную искру, что (я просто ощущал это) другой мужчина не мог не понять и не простить моего опьянения. Ее длинные руки овальной формы, стремительно взмывающие над коленями, накрашенные губы в напряженной артикуляции, голос, скользящий мимо меня, как очень тонкая наждачная бумага, ласкающий мои мельчайшие несовершенства, — полицейский просто обязан был разделить со мной переполнявшую меня благодарность за то, что весь ее эротический арсенал проделывал со мной и моим шалопаем.  

Полицейский молча вернул мне документы и нагнулся к машине за моей спиной.

— Уважаемая, пересекать полосу встречного движения для неправильной парковки не положено ни в Пассаике, ни где бы то ни было в Соединенных Штатах.

— Я перепаркую машину, — ответил я и зачем-то еще раз извинился. Я просто хотел поскорее уехать — чувство наполненности стало покидать меня.

Моя спутница готова была уже выдохнуть объяснение, может быть, название идиллического места в штате Коннектикут, откуда мы прибыли и где такой маневр был совершенно по правилам, но я всем своим видом приказал ей остановиться, и она промолчала с чуть приоткрытыми губами, между которыми словно застрял невидимый пузырек.

Полицейский, заметивший ее намерение и уже было готовый жестко отреагировать на замечание, так и застыл с выражением хмурого достоинства на лице. Он был молод, но не его молодость впечатлила меня, а форма, бляха и властность. Я сейчас оглядываюсь назад — мы все были относительно молоды тогда, и потребовались годы, чтобы я понял, что мир создан для молодых — их вкусов, музыки, одежды, которыми он их обслуживал даже тогда, когда они себя чувствовали жертвами стариков.

— Ладно, приятель, — отпустил меня полицейский и, видимо, из сочувствия к моему растрепанному виду добавил: — не парься.

Я с моей спутницей тогда еще не наигрались в любовь, как подростки, которые знают, что их за углом поджидает следующее время года. Мы вернулись в наши коннектикутские семейные лона, избежав ареста, и продолжали заниматься тем, что мой дед называл зловредством, до тех пор, пока не попались. Продолжение было обычным — смертельно оскорбленная жена, вскипевший чайником муж, растерянные и испуганные дети. Она развелась, я — нет. Мы оба остались жить в том же пригороде, а ее бывший муж уехал в город заниматься новыми проектами. Мы вступили в полосу неловкой послежизни длиной в десять лет, встречаясь на вечеринках, в универмаге, на детской площадке. Она все так же выглядела ошеломительно, похудев на несколько фунтов от житейских забот. Это были десять лет национального карнавала. Я помню, как на одной рождественской вечеринке она появилась в потрясающих красных брюках и зеленых сетчатых чулках, с меховыми рожками на головной повязке и красным шаром. Красный шар напомнил мне нос красноносого северного оленя Рудольфа, пронзивший ее сердцевидное лицо.

Приемы в спальных городках Коннектикута — это просто театр, и мы с женой ничего не сделали, чтобы облегчить ей выход: жена хранила намеренное безразличие, а я сидел в углу железным истуканом, хотя внутри меня все еще бушевал огонь. Она играла другую, падшую женщину, хохочущую, развязную, флиртующую с каждым мужчиной — так же, как она вела себя с тем полицейским в Пассаике. Мне доставляло злобное удовольствие из своего далека наблюдать за ней, отскакивавшей биллиардным шаром от одного неудачного романтического борта к другому. А когда один из них оказывался удачным, это приводило меня в ярость. Я просто не мог этого вынести — наготу, которую я знал, легкое постанывание от «новых старых» ощущений, которое я слышал. Она приводила этих мужчин на вечеринки, и я должен был пожимать им руки, прикосновение которых казалось мне влажным и жирным, как прикосновение кальмара на рыбном базаре.

Наша связь стоила мне работы: продавец страхования жизни — это как проповедник, он напоминает нам о смерти и поэтому должен быть предельно честным и благочестивым, как и отдача от запрашиваемой им инвестиции. Как страховой агент я был очень умелым и аккуратным при заполнении страховых форм, но гораздо менее ловким, когда надо было склонить потенциального клиента к решению, приносящему комиссионные. Мы с женой переехали в штат Массачусетс, где нас никто не знал, и я стал работать руками. Мы прожили на новом месте пятнадцать лет, когда из Коннектикута пришла весть о том, что моя прежняя подружка — копна волос, широкая яркая улыбка, взлетающие овальные кисти рук — умирает от рака яичников. Ее смерть меня до какой-то степени порадовала, удалив из моего мира некий беспорядок и неутоленную возможность. Там. Теперь вы понимаете, почему я не склонен к ретроспекциям. Поскребите поверхность, и из-под нее полезет уродство.

До тех пор, пока мы не стали достаточно развращенными друг для друга, она считала меня невинным и делала милые попытки меня образовать. Руководствуясь опытом своего мужа, она советовала мне побольше выпивать, как будто выпивка была лекарством для взрослых, в том числе и для лечения простуды. В самом начале нашего романа она с некоторым смущением сообщила мне, как важны были для меня самого мои собственные оргазмы. «А что, – спрашивал я, – разве так не у каждого мужчины?»

— Нет, к твоему сведению, не у каждого, — она скривила рот и чуть пожала обнаженными плечами. В ее наставлениях, которые, по ее мнению, должны были очеловечить меня, была чистота, даже, можно сказать, незамутненная ясность. Однажды, в момент нашей взаимной неловкости, последовавшей за короткой близостью, она прочитала мне лекцию о том, как мне подобало бы себя вести, «если бы я был джентльменом»: не разыскивать ее по вечеринкам, а просто измерить ей температуру и, таким образом, получить некоторое представление об объекте своей любви. Если бы я был джентльменом: это было явно оскорбительно. Я не был джентльменом, и мне не имело никакого смысла каждое утро надевать костюм для того, чтобы убедить людей более состоятельных, чем я сам, инвестировать в свою собственную смерть. Я начал мямлить на убаюкивающем жаргоне: «в совершенно маловероятном случае» или «когда картинка будет уже без вас», или «даст вашим близким финансовую преемственность», или «даже если представить, что вы будете жить вечно, это в любом случае ценная инвестиция». __________________________________________________________________________

(Северный олень Рудольф — мифический персонаж, известный также как Девятый олень Санта Клауса. — Прим. переводчика)

Клиенты чувствовали, что для меня смерть была понятием невообразимым, и ускользали от меня через эту брешь в моих коммерческих построениях. Не будучи «джентльменом», я смог переехать в другой штат, купить грузовик и мощные шлифовальные машины, а затем освоить нехитрую науку циклевки медленно сохнувших лаковых покрытий, буферных подушек из стальной ваты и алкидных лаков. Не допускай перекрытия разных по влажности слоев, и у тебя не появится участков пола разного оттенка, и всегда оставляй себе пространство для маневра. Наноси лак вдоль по текстуре дерева, внимательно следи за состоянием поверхности и оставляй возможности для вентиляции, если не хочешь задохнуться. Молодежь не хочет этим заниматься, хотя рынок таких услуг развивается вместе с облагораживанием среды проживания, поскольку каждый теперь хочет выбиться из грязи в князи. В результате у меня скопилось столько требовательных заказчиков, что единственной возможностью от них избавиться было уйти на пенсию, в то время как продажа страховок всегда была насилием, по крайней мере, над самим собой. Людей больше беспокоят полы, по которым они ходят, чем близкие, которых они оставляют.

Другую мою любопытную привычку можно наблюдать только в декабре, с тех пор, как мы с женой более чем тридцать лет назад переехали в Кейп Энн в дом колониального типа с видом на морской залив и я вывесил на флагштоке пять гирлянд рождественских лампочек, образовавших фестоны невидимого дерева в виде тента. Я соединил выключатель внутри нашего дома с этими гирляндами через два удлинителя и, таким образом, получил возможность удаленно контролировать эту световую феерию. У меня даже не было нужды смотреть на улицу, выключая ее перед тем, как отправиться в спальню, чтобы там, по выражению моего деда, «взобраться на деревянный холм». Тем не менее я мог с вытянутой рукой и пальцами на выключателе выглянуть в соседнее окно и увидеть, как гаснут огни.

Еще тысячную долю секунды назад ярко сверкавшие гирлянды, свисающие с рождественского «дерева», отбрасывали его контур в окружающий мир, и вдруг многоцветные — красные, оранжевые, зеленые, голубые, белые — лампочки в форме свечей гаснут. Я продолжаю представлять себе, что пока пара стофутовых удлинителей несет электроны через двор, кусты и замерзшие цветочные клумбы, я буду свидетелем временного запаздывания, как между вспышкой молнии и ударом грома. Но нет — связь между огнями и моей рукой мгновенна. Огни — здесь и словно отчеканивают темноту праздничным восторгом — и их нет. Я хотел бы видеть эту мгновенную трансформацию. Я чувствовал что-то нездоровое в своей голове и часто давал себе зарок не выглядывать в окно до прикосновения к выключателю — и всегда его нарушал. Это было похоже на попытку поймать за хвост неуловимый момент, когда вы засыпаете. Я думаю, и это почти бессознательно, что если я не выгляну, в сети произойдет сбой, электроны помчатся назад и убьют меня, а не огни.

Мы с женой гордимся нашим самодельным рождественским деревом. Его легко можно было видеть с нижерасположенного пляжа, и мы в своей детской глупости воображали, что оно было заметно из Марблхеда в восьми милях от нашего дома. Однако даже с помощью телескопа нашего младшего сына, который он оставил в своей комнате вместе с остальными игрушками, плакатами, научно-фантастическими книжками и старыми журналами «Плейбой», мы не могли разглядеть наш увитый гирляндами флагшток среди множества других береговых огней. Наши лица пылали на декабрьском ветру, наши глаза слезились. То, что мы после напряженного разглядывания, принимали за наше дерево, на поверку оказывалось мутным пятном, пять цветных и пять белых полосок которого сливались воедино.

Моя надежда увидеть электрическую змею, скользящую по проводам, вероятно, восходит корнями к моему детскому увлечению различными каналами. Мне нравилась мысль о чем-то, беспрепятственно путешествующем по лабиринту. Мраморные камешки, скатывающиеся вниз по деревянным или пластиковым желобам; поезда метро, с шумом проносящиеся под городскими мостовыми; вода, толкаемая гравитацией по подземным трубам; реки, неумолимо извивающиеся по илистым ложам на пути к морю. Этот феномен предоставил мне возможность тайно радоваться своим размышлениям — и с возрастом, хотя и в меньшей степени, придает прелесть моим ощущениям. Это, вероятно, относится и к моей глубокой, на клеточном уровне, лени и желанию смерти. Мой самый любимый момент при циклевке полов — это выйти из комнаты, закрыв за собой дверь, с сознанием того, что всего то и осталось, так это высохнуть полиуретану, и это произойдет теперь без меня, в мое отсутствие.  

Другое переполнявшее меня ощущение: начиная с детского сада и потом, в начальной и средней школе, я был влюблен в одноклассницу, с которой я и словом не перекинулся. Как мраморные камешки в параллельных желобах, мы годами катились к своему выпуску. Худощавая, с большой грудью, она была знаменитостью — членом группы поддержки спортивной команды, хоккейной звездой, вокалисткой на школьных праздниках и к тому же с кучей ухажеров. У моих дедушки и бабушки — выходцев из маленького городка — было много сельских знакомых, благодаря которым я был приглашен на амбарный праздник Мэйтайм с танцами в пяти милях от города. Непостижимым образом, собрав всю свою смелость в кулак, я пригласил местную красавицу со мной, а она не дала волю своему удивлению и согласилась. Может быть, царствуя так безраздельно в своем маленьком городке, она была заинтригована этим амбарным праздником. Амбар по размерам напоминал церковь, и вдоль его стен висели последние оставшиеся от сенокоса тюки сена. Я был на амбарных танцах до этого с моими сельскими кузинами и знал правила. Следуй за своим партнером. Держись своего угла. Все руки налево. Позднее в жизни мне пришло в голову, что у женщин все именно так — связи и комбинации, и контакт. Как только она уловила это, ее тонкая талия буквально вошла в мою руку с твердым изяществом барабанного боя, футбольного захвата, броска из-под вибрирующего кольца. Я чувствовал ее влажные поверхности и мягкие внутренности под ребрами, напряженные танцем. Мне всегда трудно было себе представить, что чувствует женщина во время физической любви — наверное, это ощущение, когда все о тебе, а ты в самом центре этого всего. Она бы и раньше согласилась, если бы я ее об этом попросил, но тогда в ее глазах это предложение выглядело бы уж слишком обыденным.

С географической точки зрения моя жизнь была медленным движением к восточному побережью. Мы шутили с женой, что наш следующий переезд будет в Канаду, где мы сможем насладиться плодами единой государственной системы здравоохранения. Моей третьей любопытной привычкой было забираться в постель с журналом и безрезультатно ожидать свою жену (которая по горло была погружена в электронную переписку с внуками и английские костюмированные телевизионные драмы), зарываясь лицом в подушку и вытягивая пальцы ног в попытке предупредить их судорогу с громким трехкратным стоном «Ох! Ох! Ох-ух!», как будто именно агония и была вечерним блаженством освобождения. Сначала это был хорошо слышимый сигнал моей жене выключить любой из электронных приборов, в который она была погружена (я достаточно туг на ухо, чтобы быть совершенно сбитым с толку британским акцентом в этих костюмированных драмах), и присоединиться ко мне в постели. Теперь это превратилось в ритуал, который я повторяю для нематериальной и невидимой аудитории — Творца, как мой дед объяснил бы это с чуть искривленными в улыбке губами из-под седых усов.

Когда я был ребенком, я удивлялся тому, что он мог оставаться в своем уме буквально в шаге от собственной смерти. На самом деле, как оказалось, мать-природа ежедневно понемногу вливает в наши вены немного наркоза, что делает каждый наш день не хуже года, а год не короче жизни. Ежедневная рутина — чистка зубов зубной щеткой и нитью, прием таблеток, стакан воды, сортировка носков по парам и рассовывание выстиранного белья по соответствующим ящикам комода изнуряет тебя.

Каждое утро я просыпаюсь с резью в глазах и чувством ужаса под ложечкой — этот пустоглазый конец стремнины, который по-научному называется вакуумом внутриатомного и межзвездного пространства. И тем не менее я бреюсь. Атлеты и киноактеры оставляют небольшую щетину для устрашения соперников и привлечения пещерных женщин, но мужчина моего поколения скорее выйдет на улицу в нижнем белье, чем небритым. Очень горячая салфетка, прижатая к векам и снимающая сухость в глазах. Мыльная пена, помазок, бритва. Правая щека, затем левая, ощущение невыбритых пятен вдоль челюстной линии, затем верхняя губа, бока и выемка посредине, называемая фильтрум, и, наконец, наиболее взыскательная область, где порезы случаются чаще всего — нижняя губа и кадык. Моя рука все еще тверда, и ныне выпускаемые трехгранные лезвия могут служить вечно.

Когда я в первый раз переспал с той женщиной, с которой меня чуть было не арестовали в Пассаике, я был похож на мурлыкающего от удовольствия кота. Эта деталь на долгие годы стерлась из моей памяти, но однажды, когда я держал на коленях чьего-то кота, она вернулась ко мне. Мы лежали с ней на скрипучем диване, покрытом желтовато-белой гаитянской подстилкой из хлопка, которая тогда считалась изысканным элементом интерьера пригородных домов. Я гордый собой, только что кончил, наполнив ее своим генетическим суррогатом в белковой оболочке, и, остывая, навалился на нее сверху. «Послушай», — сказал я, прижался своей щекой к ее еще разгоряченной щеке и дал ей послушать немного раскатистый звук звериного наслаждения, который издавало мое горло. Я не думал, что могу издавать такой звук, но я чувствовал его внутри — он ждал того состояния счастья, чтобы исторгнуться. Она услышала его. Ее глаза в нескольких дюймах от моих изумленно сверкнули, и она рассмеялась. Я рос добропорядочным, набожным ребенком, но однажды я понял, что для меня открылись райские кущи истины, в которых жизнь полна и не требует дальнейших объяснений, и я испытал умиротворение, которое, войдя в мое тело миллионом невидимых частиц, уже никогда не покидало меня.  

Давным-давно, еще задолго до нашего романа, когда наша компания только что женатых молодых людей сидела, покуривая, на летней веранде, она перекинула ногу под мини юбкой, и внутренняя сторона ее бедра, как вспышка, мгновенно сделала мой рот таким сухим, как будто по моему черепу, завывая, пронесся пустынный ветер. Человеческая психология — это демон, которого нам никогда не удастся изгнать. И с этого момента я стал словно клейменный этой женщиной.

Пока жена не оставит в покое свои электронные игрушки и не ляжет в постель, у меня не получается уснуть. А потом, в три ночи, когда тишину не нарушает ни один проносящийся по улочкам нашего городка автомобиль — будь то пьяный переросток или пресыщенный бабник, торопящийся домой на своих резиновых «ногах», — я просыпаюсь и удивляюсь тому, как неподвижно она спит. Она стала завязывать узлом повязку на голове, чтобы волосы не рассыпались во сне, и два конца этой повязки на неярком фоне окна похожи на два маленьких ушка. Ее неподвижность умиляет, как и по-девчоночьи аккуратная гардеробная и кухня, а также весь дом, если бы я дал ей волю. И я не могу снова погрузиться в бессознательность, как водомерка, удерживаемая поверхностным натяжением ее прекрасной неподвижности.

Я прислушиваюсь к звуку первой машины, двигающейся в сторону центра города, и жду, пока она проснется, встанет с постели, колесики жизни закрутятся снова. Часы двигаются вперед ленивыми рывками. Она говорит, что я сплю больше, чем думаю, но я точно знаю, когда она делает свое первое движение во сне. Ее руки начинают раздраженно метаться, точно она отмахивается от плохого сна, а затем на фоне все более яркого света из окна я вижу на мгновение под отброшенными простынями ее задравшуюся ночную рубашку и приподнимающееся по диагонали тело, словно она хочет присесть во сне. Ее босые пятки нащупывают пол у кровати. А я, как часто теперь по утрам, когда я вышел на пенсию и мне почти восемьдесят, проваливаюсь в сон еще на час. О мире позаботятся и без меня, я могу его оставить в покое, он больше во мне не нуждается.

Зеркало для бритья висит перед окном, выходящим на море. Море всегда наполнено и плоско, как пол. Или почти плоско — у него есть чуть видимая планетарная выпуклость, позволяющая смутным силуэтам немногих грузовых и круизных судов почти не двигаясь дрейфовать из Бостонского залива в открытое море. Ночью горизонт словно увит гирляндами огней, и с каждым годом их становится все больше. Мерцающие огоньками самолеты со всех уголков земли скользят по наклонному небесному желобу в небе в сторону невидимого аэропорта в восточном Бостоне. Мои продлевающие жизнь таблетки зажаты в левой руке, я поднимаю стакан, вода в нем становится немного сладковатой от короткого соприкосновения с мраморной поверхностью раковины. Если бы я мог правильно прочитать мысли этого странного старика, я бы сказал, что он произносит тост за весь видимый как на ладони мир и свой, черт подери, неизбежный уход из него.

Август-сентябрь 2015 г.